— Поищи у него ключи, — сказал я.

Сема обшарил пальто. Ключ нашелся во внутреннем кармане, крупный, на стальном кольце. А рядом с ключом, в том же кармане, лежал теплый латунный кругляш на шнурке.

— Мой, — сказала Ася и протянула ладонь.

[Ася! Наконец-то. Ты не представляешь, как скучно было ехать в этом кармане.]

Ася спрятала маячок под воротник и ничего не ответила, но лицо у нее стало другое.

Ключ повернулся в скважине легко, два оборота, но дверь не сдвинулась. Потому что рядом со скважиной в стали сидел второй замок: десять колец с цифрами, утопленных в корпус заподлицо.

Шершень засмеялся.

— Десять цифр, молодой человек. Десять миллиардов сочетаний. Будете подбирать тысячу лет. А силой… — он кивнул на Сему, — сталь в ладонь толщиной. Даже этот монстр не выбьет.

Сема примерился плечом, я остановил его рукой. Приложил ладонь с перстнем к стали, поверх колец. Металл был холодный и явно очень прочный, но в нем не было ни грамма магии. Так что я пошел сквозь него телекинезом: мимо корпуса, мимо оси, к первому кольцу.

— Я вас понимаю, — сказал я старику. — Правда понимаю. Механика — это нечто поистине чудесное. Особенно когда механизм сделан на совесть, с пониманием дела и того ради чего трудится мастер. Но прогресс не спрашивает, что нам нравится. За последние годы артефакты разошлись по всем дверям, от банков до курятников, и магия подтянулась следом, чтобы им соответствовать. Сегодня чистую механику можно ставить только на те двери, которые не жалко.

Кольцо сидело на храповике, и деление на нем было одно правильное из десяти; я повернул кольцо, и где-то в глубине, под пальцами, отозвался щелчок, который слышал только я.

Второе кольцо. Третье. Ладонь лежала неподвижно, только пальцы едва шевелились, и по виску у меня текло. Шестое кольцо чуть заело, я вернулся, подобрал заново.

Лукавил я, конечно. Без перстня этот фокус не дался бы и магу шестого ранга: слишком тонко и слишком глубоко за стальным листом. Но тезис свой я считал верным и готов был повторить его на любом суде мастеров. И сам я всегда старался идти в ногу со временем, что в прошлом мире, что в этом.

А еще это был отдельный, ни с чем не сравнимый способ помучить Шершня: не пыткой, не угрозой, а тем, что у него на глазах ломается то, во что он верил всю жизнь.

Шершень перестал улыбаться. Он не смотрел мне в лицо. Он смотрел на мою ладонь.

Десятый щелчок был громче остальных: язык замка ушел в корпус, и дверь чуть подалась вперед сама, под собственной тяжестью.

— Прошу, — сказал я и толкнул створку.

За дверью был зал. Квадратный, шагов двадцать в каждую сторону, с высоким потолком, поддерживаемым несколькими колоннами, и по всему залу рядами стояли постаменты.

А на них лежали вещи. Украшения в раскрытых футлярах, оружие на подставках, свитки в стеклянных трубках, что-то в мехах, что-то в бархате. Фонарь Виктора выхватывал их по одной.

А посреди зала, между постаментами, стояла карета. Целиком, с колесами, с гербом на дверце, с облучком. Я обошел ее кругом. Потом посмотрел на дверь, в которую мы вошли, на ширину лестницы, снова на карету.

— Ни за что не расскажу, как ее сюда протащил, — сказал Шершень у меня за спиной. Его чуть высокомерный голос почти вернулся. — Хоть режьте.

— Да как-то и не особо хотелось, — фыркнула Ася.

Варя прошла вдоль рядов и замерла у одного из постаментов. Потом она сказала очень тихо:

— Петя, это та самая.

Лилия лежала под стеклянным колпаком, на черном бархате. Голубой камень размером с грецкий орех, граненный в шесть лепестков, и в свете фонаря он был не голубой, а синий.

Я снял колпак, взял камень двумя пальцами, подобрал на соседнем постаменте пустой футляр с бархатным ложем и уложил Лилию туда. Крышка закрылась с тихим щелчком.

— Тридцать пять лет, — сказал Виктор. Он стоял у кареты, руки в карманах, и смотрел не на камень, а на старика. — За такую вещь можно было купить половину этого города.

Он преувеличивал для драматизма, конечно, но стоимость Лилии и правда должна была исчисляться в сотнях миллионов рублей.

— За такую вещь нельзя купить ничего, — сказал Шершень зло. — В этом и смысл.

Мы продолжили осмотр. Зал был квадратный, и в правой от входа стене темнел проход. Мы прошли его втроем: я, Сема и Ася, с фонарем. Через несколько метров коридор уперся в еще одну дверь.

Массивная створка из темного металла, от пола до свода. По поверхности шел рельеф: львиная голова, гривастая, с открытой пастью, вырезанная так, что каждый волос гривы казался настоящим. А посередине, под дверной ручкой и тяжелым запором, виднелась замочная скважина, огромная, с мою ладонь.

Я потянулся к ней перстнем и уперся в стену. Не в экран, как на квартире, где глухота была ровная и мертвая. Здесь стена была живая, плотная, и она отодвинула меня, как отодвигают ребенка от печки, бережно, но неумолимо.

— Что это? — спросил я Шершня, обернувшись через плечо.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Она тут была, когда я нашел это место. Что за ней, не знаю тоже. Я пробовал открыть ее тридцать лет. Тонко, грубо, кислотой, порохом. Она даже не поцарапалась.

— Без ключа, — сказал я, глядя на скважину, — тут, скорее всего, никак.

— Дайте я попробую, — сказал Сема, кажется, до сих пор уязвленный словами Шершня.

Он отодвинул нас, примерился и ударил. Дверь не дрогнула. Ни звука, ни вибрации, будто он ударил в огромную скалу. Сема отступил, тряся кистью, и Ася посмотрела на него с укором.

[Мальчик мой, ты бы еще лбом попробовал.]

На этом схрон, собственно, кончился. Шершень, конечно, был очень известным вором, но он не был чудотворцем, чтобы наворовать сотни предметов искусства. Я вернулся в зал, взял футляр с Лилией:

— Сема, Виктор. Вы ведете его во французское консульство вместе с камнем. Встретимся в номере.

Виктор кивнул. Сема взял старика под локоть. Мы поднялись той же лестницей. Над плитой, в черном небе, уже не было ни одной звезды: шел снег.

Отделение стражи стояло на нашем пути, в трех кварталах от кладбища. У крыльца висел жестяной ящик для заявлений. Я на ходу вырвал из блокнота лист, написал адрес домика в трущобах, добавил две строки про подпол, связанного человека и ящик с оружием, сложил и опустил в прорезь.

Илья-курьер, конечно, был не лучшим человеком, но остаться в подполе неизвестно на сколько он не заслужил.

Музей ночью стоял такой же тихой громадой, как в ночь дела, и над парадным крыльцом горел тот же дежурный фонарь, и на этот раз мы подошли прямо под него. На крыльце стояли двое в шинелях, и в вестибюле за стеклом мелькал третий.

— Музей закрыт, — сказал первый, не дав мне открыть рта. — Приемные часы с десяти.

— Мне нужен директор.

— Директор спит. Завтра с десяти.

— Это важно, уверен, он меня выслушает. Передайте ему, что найдено хранилище украденных Шершнем сокровищ. Дело срочное.

Охранники переглянулись. Второй посмотрел на меня еще раз, внимательно, на Варю, на Асю.

— Ждите, — сказал он и ушел внутрь.

Первый остался стоять, положив руку на рукоять, и смотрел на нас так, будто мы могли унести крыльцо. Варя переступала с ноги на ногу, Ася смотрела на фонарь.

Директор сбежал по лестнице через четыре минуты. Он был в домашних туфлях и в накинутом на плечи пальто поверх халата, с растрепанными седыми волосами, и первые его слова были не «здравствуйте» и не «кто вы», а:

— Где схрон?

— На Спасском кладбище, — сказал я. — Под надгробием. Мы можем показать.

Он выдохнул, провел рукой по лицу и как будто впервые нас увидел.

— Сколько там? Много?

— Полный зал. Я, кстати, Петр Воронов, мастер-артефактор из Грозова. Варвара Дмитриевна Ростовцева, искусствовед. Ефросинья, моя помощница.