— Нет, — ответил Сема. — Если не злить.

Мальчишка отошел на два шага и больше к Хоне не приближался.

Жаров пришел около полудня, в шинели нараспашку, поздороваться. Увидел кареты на набережной и Сему с двумя ящиками. Поднял брови.

— Это что?

— Подарок от Морозова.

— От какого Морозова?

— От того самого.

Он еще постоял. Потом шинель отправилась на гвоздь у ворот, и взял у меня из рук ящик.

— Ты в Москове что-то натворил, — сказал он.

— Искал поставщиков.

— Ага. — Он поставил ящик на стеллаж. — Я читал газету. Схрон Шершня, мастер из Грозова с помощниками. Кандидат в наследие. Расскажешь, что там было на самом деле?

— Когда-нибудь.

Завтрак Сема выставил, когда первая карета опустела: успел между ящиками. Причем, судя по количеству тарелок, не только на нас, но и на кучеров. Те остолбенели.

— Стынет, — сказал Сема, — садитесь.

Сели на ящики перед столом из ящиков. Ели с удовольствием и энтузиазмом, что дает только тяжелый труд. Хлеб они поскладывали в карманы, и Сема сделал вид, что не видит.

— А добавки можно? — спросил один из них.

— Можно.

Разгрузка закончилась к часу, а вот сортировали мы это все добро до самого вечера. Поужинали. И еще через час склад, наконец, стоял полный до потолка, и стеллажи в залах мы заставили полностью.

[Как приятно ощущать все эти артефакты! Сорт низкий, вещи скучные, половина из них вообще ни на что не годна, но их столько, что я сыта. Я давно такого не ощущала. Про товар можно не думать, думаю, до весны минимум, как ни торгуй!]

Я постоял в дверях склада. Спина болела, но в голове было легко.

В мастерской горела одна лампа. Чертеж Ока лежал развернутым на столе, придавленный по углам гирьками. Лиарит в замшевом кармашке грел мне грудь под рубашкой. Я сел. Руки легли на стол, глаза на чертеж.

Дом молчал. После целого дня грохота и голосов в нем стояла полная тишина. Только наверху Сема уронил что-то тяжелое. Лавка молчала тоже. Не спала, ждала.

[Ты не работаешь?]

— Не работаю.

[Тогда иди спать.]

— Сейчас.

Я вынул из-под рубашки замшевый кармашек, развязал и вытряхнул лиарит на ладонь. При лампе он был зеленым стеклышком, красивым, но и только. Я поднес его к самому огню и посмотрел сквозь: огонь остался огнем, ни на волос не сдвинулся. Без маны камень ничего не умел. Я убрал его обратно и завязал тесемку.

Иберийцу нужна диковинка. Русская, чтобы удивить. А на столе передо мной лежал чертеж вещи, какой нет ни у кого на свете, потому что ее еще не существовало.

С одной стороны Ася была права: между иберийцем за морем и князем здесь, в Грозове, выбирать нечего. Но кто сказал, что обязательно было нужно выбирать?

Я придвинул лист и взял карандаш. Остановился с карандашом над бумагой, и посидел так, пока не понял, что улыбаюсь.

Два проекта. Или один.

— Как думаешь, получится, если мы…

Извозчик остановился у княжеского подъезда в начале восьмого. Служитель в ливрейной тужурке откинул подножку раньше, чем я потянулся к дверце.

Перед крыльцом горели два фонаря на чугунных столбах, снег между ними был расчищен до камня, а вдоль ограды тянулась вереница саней и карет. Кучера топтались возле лошадей, дыша в рукавицы.

Варя вышла и взяла меня под руку. Пальцы легли на рукав и сжались так, что я ощутил их сквозь сукно.

У дверей второй служитель держал лист. Я подал ему обе карточки. Он сверил герб с гербом, фамилию с фамилией, глянул на Варю, потом на меня, вернул одну карточку и отступил в сторону.

— Гардероб направо, господа. Зал наверху, по лестнице.

В гардеробе с нас сняли шубы. Варя осталась в темно-синем платье с открытыми плечами, купленном на прошлой неделе взамен того, что осталось в московской гостинице. Она проверила прическу в зеркале, аккуратно, одними пальцами.

— Ну как я? — спросила она, не оборачиваясь.

— Сногсшибательно.

— Дурак.

Лестница была широкая, с ковром, прижатым к ступеням медными прутьями. Наверху двери в зал были раскрыты, оттуда лился свет.

[Часы на месте, брошь на месте. Я с вами, милые. И вообще, я на балах еще не бывала, так что постарайтесь посмотреть все и везде.]

Зал оказался выше, чем я ждал: два яруса окон с колоннами между ними, под потолком люстры с магическими свечами, ровными, без дрожи. В дальнем конце возвышение в три ступени, за ним двустворчатые двери во внутренние покои, закрытые.

Вдоль левой стены буфет с белыми скатертями, лакеи за ним пока только расставляли бокалы. Людей было уже много, пар семьдесят, они ходили парами и тройками, а музыка из угла в гуле голосов угадывалась только по смычкам.

Варя остановилась в дверях.

— Петя, — сказала она тихо. — Это Ланские. Оба. А там Оболенская с дочерью. Они у отца бывали…

— И что?

— Ничего. — Она сжала рукав еще раз. — Просто я тут… Посмотри на них, такие шикарные! А я… простушка какая-то.

Я повернулся к ней.

— Ты здесь самая красивая. Это первое. Второе: ты не простая. Ты естественная. Это разные вещи, Варя. За это я тебя и полюбил. В том числе за это.

Она покраснела.

[Варечка, он прав, и я это подтверждаю. А про платье я тебе еще утром говорила: очень к лицу.]

Варя чуть повернула голову к броши на плече и прошептала слова благодарности. Ментально общаться с Лавкой она вообще не любила.

Хозяева еще не вышли, двери за возвышением оставались закрытыми, гости просто разговаривали, переходя от группы к группе. Я не торопился никуда.

— Петр Алексеевич! Вот кого не ждал!

Граф Вяземский спешил ко мне от колонны, раскинув руки, потом взял мою ладонь в обе свои. За год он не изменился, только стало чуть больше седины у висков.

— Евгений Павлович. Здравствуйте, — вежливо отозвался я.

— Пойдемте, я вас представлю. — Он повел нас к своей компании, не выпуская моего локтя. — Аркадий Ильич Лунин, сосед мой по уезду, с супругой. Капитан второго ранга Пахомский, в отставке. Господа, это Петр Алексеевич Воронов, мастер-артефактор. Мой дом ему обязан. Не буду говорить чем, дело семейное, но обязан.

— Варвара Дмитриевна Ростовцева, — сказал я, представляя Варю.

Лунин, седоватый, с длинным лицом, поклонился Варе. Пахомский был плотный, обветренный, фрак на нем был как чужой.

— Ростовцева? — Лунина, маленькая, живая, вгляделась в Варю. — Дмитрия Андреевича дочь?

— Да, — сказала Варя.

— Мы встречались. Вы были девочкой, я вас не узнала бы. Аркаша, помнишь, в поместье, лет пятнадцать назад? Вы тогда на террасе лепили из глины.

Варя улыбнулась и не ответила. Она еще не решила, куда деть руки.

— Мы тут обсуждаем Иберию, — сказал Вяземский, — раз уж встречаем гостя оттуда. Вы бывали там, Петр Алексеевич?

— Не довелось.

— А мы третью зиму ездим на Коста-Серену, — сказала Лунина. — Аркаша не выносит наш январь. Это к югу от Барсино, полдня по берегу. Море, скалы, а в январе там цветут мандарины. Мандарины, господа. В январе.

— Просто невероятно красиво, — подтвердил Лунин. — И пахнут просто волшебно.

— В Барсино я стоял два месяца, — сказал Пахомский. — Порт хороший, глубокий.

— А в Вальдеспаде кто-нибудь был? — спросил я. — Мне недавно принесли артефактный клинок оттуда. Невероятно тонкая работа, я просто влюбился.

Пахомский оживился и хлопнул себя по боку, где полагалось бы висеть кортику.

— У меня кортик оттуда. Двадцать лет ношу, чернь как в первый день. Я спрашивал мастера, как они это делают. Он мне сказал: секрет.

— Так и должно быть, — сказал я, покивав.