Она замолчала.

[Милый, я таких знаю. Они не злые. Они просто уверены, что все вокруг их дураки.]

Я молчал. У меня было Око, срок князя, десять трубок Мендосе. У меня было полно своего. Но передо мной сидела Зоя, которая далеко не раз выручала меня, и ни разу не спросила зачем.

«Лада. Ты потеснишься?»

[Милый, я ждала, когда ты спросишь. Конечно.]

— Зоя, — сказал я. — Переезжайте ко мне. Со всей лавкой. У меня три торговых зала, я отдам вам один. Вывеску повесим рядом с моей.

Она подняла голову.

— Спасибо. Правда, спасибо. — Она улыбнулась, и улыбка вышла лучше, чем усмешка. — Но вы разве не слушали? Мне нечем торговать.

— Это не проблема. Мы просто украдем ваши накопители и генераторы у этого Павла обратно, — начал я, и Сема повернулся ко мне всем телом. — Они ваши. Он их вывез без спроса, мы их тоже вывезем без спроса. Тем более что мне все равно нужен генератор, который есть только у вас.

Она молчала секунду. Две. Потом что-то в ней распрямилось, и она вскочила, так что стул отъехал к стене.

— Да! — сказала она. — К черту Пашу! Я заберу свое! Все до последнего винта!

— Наконец-то, — сказал Сема.

— Что «наконец-то»?

— Наконец-то вы на себя похожи. А то я испугался.

Зоя оглядела его, меня, пустые полки.

— Пальто, — сказала она. — Где мое пальто? Едем!

В Лавке нас уже ждали, Лада рассказала девочкам, что произошло. Варя с Азалией занялись Зоей, хотя она и нашла в себе силы поднять бунт, эта первая вспышка подутихла и она снова расклеилась.

— Зоя, — сказал я. — Адрес фабрики.

— Заречная, за мостом, третий переулок. Ткацкая фабрика Захарова, там вывеска.

— Сема, Ася. Едем смотреть.

— Смотреть? — спросила Ася.

— Смотреть. Пока только смотреть.

— Ясно, — сказала она и пошла за курткой.

— А я? — спросила Зоя.

— А вы остаетесь. Вас там могут узнать, нас нет. Варя, напои ее чаем.

— Уже, — сказала Варя и взяла Зою под локоть.

Фабрика Захарова была на Заречной стороне, за мостом, и найти ее было легко: над воротами висела вывеска с фамилией, читаемой с конца переулка, а из трубы за забором шел дым.

Забор был дощатый, в полтора человеческих роста, с воротами на две створки. У ворот будка, в которой сидел сторож: пожилой, в тулупе, с газетой. Больше ничего. Ни собак, ни второго сторожа, ни сигнальных нитей на створках, я проверил на ходу.

— Ничего серьезного, — сказал Сема.

— Фабрика, — сказал я. — Кто туда полезет.

Мы обошли забор по переулку и свернули в подворотню между двумя складами. Здесь снег никто не чистил, и на нем отпечатались только кошачьи следы.

— Сема, — сказал я, — подсадишь?

Он присел без слов, я встал ему на одно плечо, Ася на другое, он выпрямился, придерживая нас, и мы поднялись над забором на две головы.

За забором открывался двор: утоптанный снег, штабели ящиков под навесом, длинное кирпичное здание с рядом окон и у бокового торца, шагах в сорока от нас, приоткрытые двери, похоже, на склад, и грузовая карета с поднятым задком.

У дверей стояли трое.

Одного я узнал сразу, по описанию Зои. Толстый, с залысинами, в расстегнутой шубе на меху, он стоял, опираясь на костыль, и говорил, не глядя на собеседников. Двое других были обычные: пальто, шапки, один с папкой под мышкой.

— Он? — шепнула Ася.

— Он.

О чем они говорили, до нас не долетало.

Из дверей вышли двое грузчиков. Они несли ящик, длинный, короткими шагами, он явно был тяжелый. Уже перед самой каретой они остановились, поставили ящик, чтобы размять руки. В итоге ящик ушел в задок, карета качнулась на рессорах.

Павел протянул руку. Тот, что с папкой, пожал ее. Второй пожал тоже. Они сели в карету, задок закрыли, возница тронул, и карета покатила к воротам. Сторож вышел из будки открыть створки.

Павел постоял, глядя ей вслед, и ушел в двери.

— Он продает, — сказала Ася сквозь зубы, — ее артефакты. Я его спалю. Прямо сейчас, вместе с костылем!

— Ася, нет.

— Петр…

— Нет. — Я взял ее за запястье, уже горячее от готового вырваться пламени. — Это не наши методы. Возвращаемся. Мы видели все, что нужно.

Ася выдохнула через нос. Но руку остудила.

— Слезаем, — сказал я.

Сема присел, мы спрыгнули в снег. Он потер плечи.

Зоя выслушала до конца, не перебивая. Сидела в кресле в комнате отдыха и до последнего слова Аси не двигалась. Потом встала.

— Ублюдок! — Она прорычала это так, что даже невозмутимый Хоня, пришедший туда, где была толпа и интересность, спрыгнул с полки и ушел. — Продает мой товар! Все, Петр. Теперь я точно донесу. Распоряжаться моим имуществом он не имеет права, ни по какому договору, ни по какой бумаге.

— Не имеет, — согласился я.

— Значит, идем в стражу.

— И что вы им скажете?

— Что он продает мое!

— Он может сказать, что продал лишь свое. У него на складе ведь лежит и его товар, и ваш, кто разберет, что было в том ящике. К тому же наши с Асей показания мягко говоря не особо легитимны. — Я сел напротив. — Если он еще не распродал все, он почти гарантированно вывернется. Скажет: падчерица в расстройстве, здание продается, она на меня зла, вот и наговаривает. Истеричка. С него станется. И стража ему поверит, потому что он промышленник с фабрикой, а вы, уж простите, женщина без чего-либо за душой.

Зоя молчала.

— А даже если не вывернется, что ему будет? Штраф? Он его заплатит из ваших же денег. Для таких людей штраф не наказание, — объяснил я.

— И что мне делать?

— Лишить его того, что он ценит больше всего: денег, самоуважения или контроля над женой. — Я пожал плечами. — Всего сразу, если получится.

Зоя вскинула подбородок, и в ней поднялось что-то кровожадное. Она это почувствовала тоже и вдруг остановилась.

— Только, — сказала она, — только если это не навредит маме. Он ее задурил. Она не понимает, что делает. Я не хочу, чтобы она хоть как-то пострадала.

— Конечно, — кивнул я. — Более того, если все пойдет как надо, она с большой вероятностью бросит его первой.

— Как?

— Чуть позже. Сначала вопрос. — Я наклонился вперед. — Что вам важнее: здание вашей лавки или чтобы Павел получил по заслугам?

Зоя задумалась. По-настоящему, надолго. Варя молчала, Ася молчала, Сема у двери молчал.

— Дело, — сказала Зоя наконец. — Мне важно мое дело. Здание — это стены. Отец их купил, да, но я их не выбирала. Если Павел получит то, что заслужил, на дом мне плевать.

— Хорошо. — Я откинулся в кресле. — В таком случае, Зоя: согласитесь ли вы стать невестой Виктора Морозова?

Дом, где жила теперь мать Зои с мужем, был на Прудовой: трехэтажный, с лепниной под окнами, квартира Захаровых была на втором. Мы поднялись по лестнице, и Зоя остановилась перед дверью.

— Петр…

— Виктор, — поправил я.

— Виктор. — Она вздохнула. — Я не умею играть.

— Вам не надо играть. Вам надо молчать и смотреть в тарелку. Все остальное сделаю я.

Она позвонила.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, невысокая, полная, с мягким лицом, в домашнем платье с передником. Она увидела Зою, и рот у нее приоткрылся.

— Зоенька?

— Здравствуй, мама.

— Ты… — Татьяна Сергеевна взялась за косяк. — Ты пришла?

— Пришла. Мириться. — Зоя выговорила это, глядя матери в лицо. — И познакомить тебя. Мама, это Виктор Морозов. Мой жених.

Татьяна перевела глаза на меня. На светлые волосы, на черный сюртук. Мы подготовились перед этим визитом.

— Жених, — повторила она.

— Виктор Петрович Морозов, — сказал я и слегка наклонил голову.

За ее спиной в прихожую вышел Павел. Вблизи он был еще толще: шея переходила сразу в затылок. Костыль он держал под мышкой, не опираясь. Он увидел Зою, и лицо у него сложилось в недовольство. Но потом он осмыслил фамилию.