— Это было нужно, — наконец сказала она себе. — Это было нужно, и это сработало. Все. Едем домой.

Контора фабрики Захарова находилась в нескольких кварталах: две комнаты, в первой конторщик за высоким столом, во второй хозяин.

Павел встретил меня в дверях. Он шел ко мне через первую комнату, не опираясь на костыль, а неся его, и на лице у него было столько радушия, что мне стало тошно.

— Виктор Петрович! Прошу, прошу. Сюда, ко мне. Федор, чаю. Нет, не чаю. Федор, ты знаешь.

Федор кивнул и исчез.

Кабинет вмещал письменный стол, два кресла для посетителей и шкаф с образцами ткани. Павел усадил меня, сел сам, и первое, что сделал, это стал извиняться.

— Виктор Петрович, за вчерашнее. Я вам как мужчина мужчине. Танюша погорячилась. Она женщина, у нее нервы, дочь пришла, тут любая мать… Я с ней поговорил. Она все поняла. Она очень сожалеет.

— Сожалеет?

— Очень! Она просила передать…

— Хорошо.

Я откинулся в кресле, и он выдохнул. Федор внес поднос: графин, две рюмки, лимон. Павел налил.

— За знакомство. По-настоящему.

Я взял рюмку и поставил обратно.

— Знаете, Павел Фомич. Ваша жена, это ладно. Мало ли что бабе взбредет. Женщина сказала, женщина забыла. Меня не это напрягает.

Он замер с рюмкой на полпути.

— А что?

— Что вы позволили ей это сказать. При мне. При госте. Мужчина, который не держит жену в послушании, это не мужчина. Мужчина должен контролировать все, что в его доме. Жену, дочь, прислугу, кошку. Иначе какой он хозяин?

Павел поставил рюмку.

— Виктор Петрович, я вас уверяю, дома я хозяин. Это она… это случай. Первый раз. Она вообще тихая, вы бы поглядели. Что я скажу, то и делает. А вчера, ну, дочь, растерялась. Больше такого не будет, даю слово.

— Слово.

— Слово!

— Хорошо. — Я повернул рюмку на столе, за ножку. — И все-таки, Павел Фомич, я не уверен, что жениться на Зое разумно.

Он подался вперед так, что кресло скрипнуло.

— Виктор Петрович! Помилуйте! Зоя, это же… она умница, она работящая, она вам будет… вы же сами вчера убедились, тихая, скромная. Это же лучшая партия, что для нее, что… — он осекся, — что для вашей семьи, я имею в виду, породниться…

— Дело не в Зое.

— А в ком?

— В вас.

Он замолчал.

— Если нам с вами предстоит стать одной семьей, мне нужна уверенность, что вы в состоянии контролировать свое окружение. Свою жену, свой дом, свои деньги. Вчера я в этом усомнился. — Я сложил руки. — Я навел справки, прежде чем свататься. Вы, надо полагать, понимаете, что человек моего положения не делает предложений вслепую. Здание, где была лавка Зои, выставлено на торги. Тридцать пять миллионов. Так?

— Так.

— Куда пойдут деньги?

— Деньги… — Он потер залысину. — Ну, Танюша хотела положить в банк. В ваш, кстати, в Морозовский. Под процент. Чтобы…

— Татьяна хотела?

Я сказал это негромко. Он остановился.

— Татьяна хотела, — повторил я. — Павел Фомич. Вы только что дали мне слово, что дома хозяин вы. И тут же сообщаете, что ваша жена решает, куда положить тридцать пять миллионов. Как это понимать?

— Это… это здание ее, я думал…

— Здание ее. Деньги ваши. Все деньги в доме — это деньги мужчины, иначе зачем он? — Я наклонился к нему. — К тому же деньги в банке под процент — это мертвый груз, это стабильность для слабаков и идиотов. Я банкир, я знаю, что говорю. Процент съедят цены, остаток съест время. Деньги должны работать. Их вкладывают в дело. В живое дело, которое растет.

Павел кивал. Часто.

— Вы правы, — сказал он. — Вы совершенно правы, Виктор Петрович. В дело. Я и сам о таком думал. Только… в какое? У меня фабрика, но фабрика… это сложно масштабировать быстро. Может, у вас есть какие-то идеи? Я готов прислушаться к вам, раз уж мы породнимся.

Я помолчал, будто взвешивая, стоит ли ему говорить.

— Есть одна. Не для всех. «Черный Лев». Перевозки. Слышали?

— Слышал! Ростовцевы. Большая фирма.

— Большая и растет. Мы, Морозовы, держим там долю. Сейчас они берут новых партнеров под расширение. Тридцать пять миллионов, это пакет, с которым вы войдете туда партнером.

— Крупным партнером, — проговорил Павел. Глаза у него сделались круглые.

— Если успеете. Прием ограничен.

— Успею! Виктор Петрович, я… это же… — Он привстал. — Куда идти? К кому?

— К Николаю Ростовцеву, разумеется. Скажете, от меня. Он поймет.

— От вас. Конечно. — Он сел, встал снова. — Господи. Я вам так благодарен…

— Одно условие. — Я поднял палец. — Татьяне ни слова.

— Ни слова, — сказал он. — А… почему?

— Потому что это не ее дело. И не ее деньги. Она вышла за вас, Павел Фомич. Ее деньги стали вашими в ту минуту, когда она подписала бумаги. Вы ведь подписывали бумаги?

— Подписывали. — Он усмехнулся, коротко, как для своих. — Я не дурак.

— Я вижу. — Я встал. — Тогда мы договорились.

Он вскочил, схватил мою руку двумя своими и тряс ее, пока я не забрал.

— Спасибо. Виктор Петрович. Спасибо. Я это не забуду.

— Не забудете, — согласился я.

Федор открыл мне дверь.

Ночью фабрика была черная, только в будке у ворот горел фонарь, и в его свете было видно, как сторож клюет носом над газетой.

Мы подошли с подворотни, с той же, откуда смотрели через забор. Ася шла первой.

— Он не спит, — шепнула она. — Дремлет.

— Усыпи.

Она подняла ладонь, в воздухе запахло маной. Сторож зевнул, зевнул еще раз, положил голову на газету и задышал ровно. Ася опустила руку.

Сема снял воротину с крюка, потом вторую, после чего отправился за каретой. Мы с Асей прошли двор до боковой стены.

Замок на дверях склада был магический, но простенький. Я присел перед ним с инструментом, и не прошло и пяти минут, как затвор щелкнул.

— Быстро, — сказала Ася.

— Мастерство не пропьешь.

Внутри, за дверью, лежало то, что раньше занимало полки у Зои. Ящики стояли в три яруса, между ними торчали заводские огромные накопители, укрытые рогожей.

— Ее, — сказала Ася. — Все ее. Вон клеймо.

— Грузим.

Сема уже подвез первую телегу к самым дверям, за второй, пока он таскал тяжести, отправился я. Чтобы не палить свет в фонарях, Ася подсвечивала ему под ноги пламенем. Сема носил, без особого труда поднимая даже тяжеленные, в две-три сотни килограммов ящики. Я как мог помогал телекинезом.

За час склад опустел. Я закрыл дверь, запер замок, мы выехали наружу, после чего Сема вернул воротины на место. Сторож спал.

Дорога через мост, вдоль канала, к нашим дверям. Пост у дверей повернул головы, узнал Сему на козлах и отвернулся. Еще часа полтора заняла разгрузка, пока что не в торговый зал, а на склад.

[Ох. Ох, милый! Сколько тут! Какое все… тяжелое! Милый, я прошу расширения. Прямо сейчас. Мне есть куда, я чувствую!]

«Не сейчас».

[Почему?]

«Потому что это не наше. Это Зоино. Мы его вернули ей. Если Зоя согласится в итоге к нам переехать — тогда вернемся к этому вопросу, а пока что терпи».

Лада помолчала.

[Ты прав. Мне обидно, но ты прав. Ладно. Подожду. Я умею ждать, ты знаешь.]

«Знаю».

Зоя в Лавке в ту ночь не ночевала. Она ушла к себе на квартиру еще с вечера, по моему слову: если Павел утром хватится товара, он должен найти падчерицу дома.

И действительно, на следующей день около полудня она приехала с новостями:

— Он приходил.

— И что?

Зоя стянула перчатки.

— Требует, чтобы я подала заявление в стражу. Кража, конечно, у него на складе, но товар мой и заявлять должна я, у него на эти ящики никаких бумаг нет.

— И что вы?

— Я сказала, как договорились. — Она заложила руки за спину и произнесла, копируя себя вчерашнюю, тихую, с глазами в тарелку: — «Павел, мне уже все равно. Я выхожу за Виктора. Виктору мои накопители не нужны. Хотите их вернуть, ищите сами».