— Виктор Петрович, я…

— Я сказал: молчите. Вы заслуживаете только одного. — Я повернул голову. — Сема. Давай. Только аккуратно.

— Насколько аккуратно?

— Чтобы потом встал.

Сема вынул руки из карманов и подошел к Павлу. Тот попятился, не понимая, поднял костыль.

Сема отвел костыль в сторону и ударил. Ладонью, открытой, наотмашь, по щеке.

Звук был такой, что эхо разнеслось по улице. Павел оторвался от земли, пролетел два шага и рухнул в сугроб у забора, а костыль остался у Семы в руке.

Я подошел, оглядел его сверху.

— Я не мафия, Павел Фомич, — сказал я. — Но иногда око за око бывает более чем уместно.

До поставленного князем срока оставалось немного, меньше трех недель. Так что я, отдав лавку на откуп девушкам, которых теперь было подавляющее большинство в Лавке, считая ее саму, с головой погрузился в работу.

За временем не следил, за тем, чтобы поесть, отдохнуть или поспать — тоже. Обо всем мне напоминала Варя, и я старался слушаться, потому что еще по прошлой жизни знал последствия такого вот упорного труда, причем как для меня самого, так и для моих близких.

Зоя мне помогла немного с частью, касающейся генератора и энергопровода, но это была одна из самых незначительных проблем, что мне нужно было решить. И хотя ответы на многие вопросы находились просто по ходу работы, кое-какие темы становились настоящей головной болью.

Самым сложным была прямая связь между Оком и мозгом. Артефактов, влияющих на разум, было на самом деле более чем достаточно, но таких, что работали бы по принципу постоянно обратной связи — единицы, и даже из этих единиц большая часть была мне мало полезна, так как не отвечала критериям скорости обработки информации, ширины канала передачи, чувствительности…

Расширившаяся библиотека Лавки стала настоящим спасением, но даже в ней я не мог отыскать некоторых вещей, так что зачастил в городскую библиотеку, выписывая оттуда буквально десятки книг.

Я знал, что, если предоставлю князю даже не до конца работающий прототип, он даст мне еще время. Скорее всего он даст столько, сколько нужно, и в теории, если бы я «вежливо» попрошу бы, даже выдаст мне финансирование. Надежда и отчаяние были порой очень жестоки.

Но даже если не брать в расчет то, что я не собирался злоупотреблять его семейной трагедией, моей целью было сдать ему рабочее Око. Максимум, на который я согласился с самим собой — это недоработки вроде неидеальной подстройки фокуса, а также несовершенства конструкции: слишком большое для комфортного ношения, не особо элегантное, с торчащими проводками — это все было вполне приемлемыми погрешностями. Но само Око должно было работать, и работать исправно.

Причин для такой одержимости было три. Во-первых, это был личный вызов. Да, за два года, что я пробыл в этом мире, я успел запатентовать несколько методов артефактной работы, создать немало уникальных устройств, даже оживить механического кота, и любой, кто хоть немного понимал в том, насколько сложен Хоня, не упускал шанса им восхититься. Это все не считая работы с уже существующими и подчас также более чем удивительными вещами.

Но Око воплощало в себе все то, чего я хотел достичь, как артефактор. Невероятный проект, сочетающий множество разных сфер и технологий, начиная от оптики и заканчивая соединением мозг-артефакт.

В прошлой жизни я стал одним из лучших часовщиков страны, а то и планеты. Если бы я не свернул обширную практику из-за Кати, к своей смерти в семьдесят восемь я, возможно, превратился бы почти в легенду для тех, кто в курсе. Это не было пустым хвастовством, на самом деле это были даже не мои слова.

Но, если говорить откровенно, в широком смысле в часах не было ничего сложного. Да, для того, чтобы выстроить схему шестеренок, пружин и маховиков такую, которая бы не только идеально отсчитывала секунды, но и была бы эстетична, изящна и восхитительно проста, нужен был редкий гений.

Механизмы разных фирм могли различаться совсем незначительно, потому что за века база была настолько отточена, что там было просто нечего изобретать. Но я бы за секунду отличил механизм «Ролекс» от механизма «Патек Филип» без каких-либо дополнительных подсказок, потому что их создавали разные мастера, с разным характером, разными идеалами, принципами, мировоззрением.

Для того, кто понимал в этом мало, подобное могло показаться глупостью. Какая разница, например, мужчина создает механизм или женщина? Но я знал, что разница была. И она решала очень многое.

Тем не менее, как бы это не умаляло мое собственное призвание, часы оставались всего лишь часами. А артефакты… их основа была столь же точна, стройна и изящна, как я привык, потому для освоения того, на что у других уходят десятилетия, мне понадобились лишь месяцы.

Но эта основа могла становиться настолько многогранной, насколько мастер был готов ей позволить. Часы, оружие, аппарат для чтения мыслей, авторучка, карета, изящный кулон, пыточный стол, плита для готовки самых восхитительных блюд… да что говорить, Лавка ведь тоже была артефактом!

Око, конечно, не смогло бы сравниться с Лавкой и до Апостофина, сумевшего не только создать псевдо-личность из ничего, но и сумел уцепиться за такую тонкую материю, как душа, чтобы Лавка не могла существовать без хозяина, мне было как до луны. К тому же чертежи основы Ока разработал не я.

Но я воспринимал его как первый шаг на своем пути к истинной артефакторике, такой, как я видел ее в своем разуме, такой, к которой хотел стремиться, такой, какую хотел однажды постичь.

Вторая причина была чуть более приземленной, хотя куда более человечной. Княгиня, как я убедился на приеме в честь Мендосы, ничего не знала о нашем с князем соглашении.

Однако испытание прототипа Ока было в любом случае невозможно без ее участия. Заставить импульсы от Ока перекрыть импульсы от реальных глаз было бы в разы сложнее, поэтому испытать его на зрячем человеке не получилось бы.

А это значит, что мне придется объяснить ей, что я задумал, объяснить, что у меня есть метод вернуть ей возможность видеть. После такого показать ей только сырую наработку, которая, например, показывала бы лишь размытую игру света и тени, раздразнить ее подобными обещаниями, было бы куда более жестоко, чем не показывать ничего.

После того, как я покажу князю и княгине свое Око, даже если после этого я заберу его для некоторых доработок, они должны будут остаться с мыслью: «Это реально и беда отступила!», а не с сомнениями: «Получится ли у него? Сколько нам ждать? Как скоро она сможет видеть, и сможет ли? Не обманывает ли он?»

Я знал о чем говорил. Кате раза два или даже три говорили, что болезнь, кажется, отступила, но «нужно подождать несколько месяцев, чтобы убедиться наверняка». «Кажется»? Отвратительное слово. Эти месяцы превращались для нас в настоящую пытку.

Я считал дни до повторного приема, когда срок приближался, начинал считать уже часы, часто вообще ничем не мог заниматься. Все думал: «Неужели этот кошмар действительно закончился? Возможно ли такое на самом деле?» А потом мы приходили ко врачу, ей делали повторные анализы и звучало это вечное «нам жаль».

Допустить, чтобы из-за меня через нечто подобное проходили другие люди? Ни за что на свете.

Последняя причина же была уже совсем приземленной и прагматичной. Создание Ока за столь краткий срок дала бы князю понять, что я — не просто очередной артефактор. И дело тут было даже не в таланте, а в определенном уровне.

Сейчас мое чистое мастерство уже, пожалуй, было сравнимо с Грачевым, одним из максимум десятка артефакторов высшего класса в Грозове, а в каких-то вопросах и превосходило его. Он еще мог утереть мне нос благодаря наработанному опыту и обширным знаниям, но с технической точки зрения я уже оставил его позади.

Да, некоторую, и далеко не малую часть моего преимущества давали такие уникальные штуки, как перстень Изумрудной Грани, камертон и монокль Апостофина, Лунная Чернильница, а также помощь Лавки. Но даже у меня не повернулся бы язык сказать, что это преимущество нечестное. У каждого были свои трюки и хитрости.