— Барышни в основном. Молодые. Одна на нашей улице живет, про нее газета три дня подряд писала, интервью у нее брали. Так она потом по аллее ходила, будто ее в театр на первую роль взяли.

— Довольная?

— Довольная, да. А что вы так смотрите?

— Ничего. Думаю.

Жаров отложил нож. Здесь он был никто, отпускник с чужой яхты, без жетона и без права задавать вопросы всерьез, но детектива из человека было не вывести.

— Что надумал? — спросил я.

— Смотрите, как это было на мой взгляд, — сказал Жаров и повернулся к официанту всем корпусом. — Кто-то один залез. Один раз, может два или три, два месяца назад. Про него написали газеты, загадка, таинственность, острая тема. Кому-то захотелось тоже попасть в газеты, например той же барышне с интервью, она разбросала все ночью сама и вызвала стражу на «маньяка». Когда про нее начали писать, соседке захотелось того же, и вот у нее ночью тоже кто-то был, и вещи, конечно, разбросал. Потом третьей. Десятой. Настоящий, может, и ходил еще пару раз, только теперь его среди сорока выдуманных не отличить. Стража это понимает, поэтому и написала «не подтверждено».

— Так вы думаете, его нет?

— Я думаю, что он не неуловимый трюкач, а просто извращенец, вокруг которого накрутили слухов.

Официант почесал затылок.

— А ведь похоже на правду куда больше, чем-то, что я вам тут понарассказал… эх… а такая была интересная история.

Сема засмеялся первым, за ним Лара, потом официант, хотя несколько минут назад он явно пытался нагнать на нас жути разговорами про поправленное одеяло.

— К нам он точно не полезет, — сказала Ася, с улыбкой пихнув Сему в бок. — Ты храпишь. Он в окно заглянет и обратно уйдет.

Сема хмыкнул.

Где-то через полчаса Николай попросил счет. Я потянулся за бумажником, он отвел мою руку.

— Яхту ты фрахтовал, так что позволь.

Я позволил. На террасе оркестр заиграл вальс, и мы вышли под липы.

[Ой, милый, а мне понравилось, как Марк все по полочкам разложил. Но ко мне бы такой все равно не вошел. Я бы его еще в передней встретила и спросила, зачем пожаловал, а может и Лизе на растерзание отдала бы.]

Темнеть тем временем не собиралось. Солнце ушло за крыши, но небо осталось желтым на севере и голубым над головой, фонари на аллее горели почти зря, тени были по-вечернему длинные.

Всей компанией, не спеша, разбившись на пары и тройки, мы прошли аллею до конца. Прохожие оборачивались на Сему с Азалииным зонтом на плече и на Лару, которая заливисто смеялась над всеми шутками, что мы рассказывали, благодаря опыту десятков и сотен званых вечеров умудряясь слышать и слушать сразу несколько разговоров.

Аллея вывела на площадь у гавани. Торговые ряды на ночь были сложены в штабеля под брезентом, посреди площади высился обелиск из серого гранита, а за ним стояла темная вода и яхты у стенки, среди них наша, с бочонком на носу.

— Утром надо будет успеть сюда, — сказал Сема. — Рыбный ряд с шести открывается. Мне Ахти сказал.

— Сема. У нас селедки на месяц благодаря тебе!

— Селедка это селедка. А тут копченая.

Илья остановился перед обелиском и задрал голову.

— А это в честь кого?

— В честь селедки, — хмыкнула Ася.

Сема чуть смущенно потупил взгляд, после чего протянул свою длиннющую руку и ущипнул Асю за попу. Та взвизгнула и набросилась на него с кулачками. Мы пошли дальше под всеобщий смех.

От площади поднималась лестница, широкая, в полсотни ступеней, до самого собора. Вблизи он оказался выше, чем казался из гавани, а ступени под ним были стерты посередине до блеска.

Мы поднялись. Сверху открылись крыши, красные и серые вперемешку, а за крышами залив с островами и с нашей гаванью внизу, с мачтами частоколом.

Жаров подвел Азалию к парапету, встал рядом, рассчитывая вместе насладиться видом.

Азалия наклонилась к парапету, где стык плит был залит свинцом.

— Это привозной гранит, — сказала она. — Здесь такого не бывает. Смотри, шов какой чистый, это работа…

Она оборвала фразу, подняла голову и увидела широкую, но чуть вымученную улыбку Жарова.

— Ой. Гавань. Да. Очень красиво, правда.

Чтобы как-то сгладить момент, она пододвинулась к нему поближе, и Марк, довольный, прижал ее к себе, обхватив руками талию.

Со стороны мы, наверное, выглядели неплохо. Десять человек, которым хорошо друг с другом, в городе, где их никто не знает.

С холма спустились другой улицей, к набережной. Там открылся Свеаборг: острова в устье гавани, низкие, с крепостными стенами вдоль воды и с сигнальной башней на дальнем. Между нами и крепостью, на голой скале, маяк, старый, приземистый, с огнем наверху, белым, без дрожи.

— Вот это стоит посмотреть, — сказала Зоя. — Я про него читала. Ему полтора века и все это время он горит без накопителя, без масла, без ничего. Мастера никто не помнит, он даже клейма не оставил. Город его дважды разбирал.

— И что? — спросил Илья.

— Снимали купол, лезли внутрь. Внутри ничего. Огонь и камень. Ставили купол обратно.

Илья присвистнул.

— А ты что-то видишь? — спросила Ася у меня.

Я достал перстень из жилетного кармана и надел. С такого расстояния что-то разобрать было очень сложно, но я заметил, что мана в районе маяка будто бы циркулирует снизу-вверх, как нагреваемый огнем воздух.

Я примерно описал увиденное Лавке.

[Он, похоже, пьет из моря, милый. Действительно очень редкая конструкция.]

Перстень я не снял, наслаждаясь этим странным зрелищем курсирующей и словно бурлящей маны. Николай достал часы.

— Капитан хотел выйти рано. Идем.

Впереди был переход через залив, открытая вода на весь день, и капитан хотел пройти ее по свету.

Гостиница была в квартале от набережной: четыре этажа, желтая штукатурка, швейцар в дверях, который нас, кажется, ждал.

Номера Николай снял на одном этаже, пять подряд по коридору: нам с Варей угловой, ему с Ларой соседний, дальше Ася с Семой, потом Азалия с Зоей, и в конце Илья и Жаровым. Коридор был длинный, с ковровой дорожкой до конца и с лампами через одну дверь. Лара, проходя, подергала свою дверь, убедилась, что замок есть, пожелала всем спокойной ночи.

Номер был большой, с окном на улицу, где так и не стемнело. Кровать, комод у стены, два кресла, на комоде кувшин. Сумки мы поставили у комода, Варя достала из своей платье на завтра и повесила на спинку кресла, я положил часы на тумбочку.

Перстень остался на пальце. Я повертел его и оставил.

— Ты его не снял, — сказала Варя.

— Не снял.

— А говорил, что не веришь.

— Не верю. Но пусть побудет.

Варя засмеялась в подушку. Я погасил лампу.

Проснулся я оттого, что меня будто тянет вниз. Сон был густой, странный. И сквозь него, тонко, на самой границе, я ощущал через перстень чужую ману. Кто-то очень аккуратно накрыл комнату сном и прорваться через него оказалось невероятно тяжело.

Я собрал ману в ладони. Много не получалось, магия сна давила на самое умение собирать энергию. Первое кольцо, которое я повел от себя по комнате, разошлось на локоть и рассыпалось. Второе дошло до Вари. Она вздохнула во сне и повернулась ко мне.

Еще несколько всплесков разогнали-таки сон, но через стены не проходили, слишком были слабы. Я открыл глаза.

Комната была серая, свет из окна падал полосой на пол, и полоса была засыпана нашими вещами. Обе сумки раскрыты, а то, что в них было, разбросано до кресел: рубашки, Варин гребень, мои чертежные карандаши россыпью, платье с кресла на полу. У комода, спиной ко мне, стоял человек в темном, с чем-то на голове и рылся в верхнем ящике.

Маны в нем не было. Никакой, ни крупицы. Обычный человек, спиной ко мне, в трех шагах.

Так что я без труда взял его телекинезом, оторвал от комода и посадил у стены под окном. Он дернулся один раз, сообразил, что ноги не слушаются, и замер.