— Меня сократили. — Она положила на прилавок папку со своими эскизами. — За неделю у Щербатова отозвали три контракта. Торговый дом, ювелиры и мебельные. Все три заказчика извинялись. У всех троих «изменились обстоятельства». Щербатов вызвал меня первой, потому что все уже понимают, из-за кого это, хотя никто не говорит вслух. Щербаков тоже извинялся. Чуть не плакал.

— А ты?

— А я его утешала. — Она усмехнулась криво. — Смешно. Меня увольняют, я же и утешаю.

Вечером того же дня с теми же новостями пришла Азалия: у музея внезапно кончились попечительские деньги на ее зал, выставку свернули, хранителя-консультанта поблагодарили за труды в выражениях, к которым не подкопаешься.

— Формулировка безупречная, — сказала Ася с холодным восхищением, изучая официальную бумагу. — «В связи с изменением концепции экспозиционной политики». Я бы сама лучше не написала. Чувствуется рука.

А в субботу приехал Николай. И первое, что я увидел в окно: он вышел из экипажа не один. С ним были двое сопровождающих, спокойных и незаметных, встали у дверей снаружи, рядом со стражниками от Жарова.

— Охрана, — сказал он, перехватив мой взгляд, и поставил на прилавок ящик вина. — Не смотри так. Им, кстати, выносить ничего не надо, не положено на службе. И да, я теперь езжу с охраной. А это, кстати, вам, за счет тех, кто пытался меня нагнуть.

Гнули его всерьез. Двум его виноторговцам перекрыли поставки, арендодателю «Черного льва» сделали предложение о продаже здания, щедрое: от таких не отказываются.

— И что арендодатель?

— Отказался. — Николай усмехнулся. — Потому что за час до их визита здание купил я. Не планировал, но пришлось: недвижимость нынче дорожает, ты заметил?

Он рассказывал легко, со вкусом, но я видел то, что под легкостью: усталость и настороженность человека, который держит удар не первую неделю. Он не был беззаботен. Он именно держался, всерьез, с расчетом каждого шага. Но держался так, что глядя на него, распрямлялись остальные.

— Тяжело? — спросил я прямо.

— Тяжело, — так же прямо ответил он. — У них связи, каких я не видел. Но, Петр, все будет в порядке. Обо мне тебе волноваться точно не стоит. Так что береги Варю.

— Конечно. Как там Лара, кстати? Мы с этим всем совершенно забыли про нее.

— Она переехала ко мне после того как Варю чуть не украли. В ее квартире сейчас пусто.

— Даже не знаю, стоит ли тебя с этим поздравлять, — вздохнул я.

Он разлил вино по бокалам, себе на палец, мне на два.

— Совет хочешь? Ты, как и я, не сможешь ударить в ответ, к сожалению. Но в твоих силах сделать так, чтобы работать против тебя стало слишком громко и дорого, чтобы самими атаками на тебя они начали вредить самим себе. Это не самый приятный и лучший выход из ситуации, но, по сути, единственный, на какой мы сейчас способны.

Я повертел бокал.

— Это я, пожалуй, сумею устроить. Нужна только возможность.

— Устрой, иначе придется и дальше терпеть.

Терпеть я больше не собирался. Потому что по мне самому больше не били. Били по всем, кто рядом: по Варе, по ее месту, по Азалиному музею, по Николаевой конторе. Стены Лавки они пробить не могли, и потому били всюду, куда стены не доставали.

А через два дня я увидел, как из этого пепла растет трава.

Началось с того, что Варя вышла в торговые залы с блокнотом. Ходила она по ним час, агентским шагом, что-то меряя швейным метром, и к обеду на прилавке лежали три листа эскизов.

— Вот. Свет отсюда и отсюда, товар группами, а не рядами. Витрина у входа: не «что есть», а «что мы умеем». У вас лавка стоит как склад, а должна стоять как выставка. Простите. Наболело.

[Как склад⁈ Милая моя, да у меня каждая полка…]

— Ладушка, у тебя каждая полка чудо, — согласилась Варя. — Просто чудо надо уметь показать.

Лавка обиделась минуты на полторы. Потом полка у окна, скрипнув, сама начала потихоньку переползать на ладонь влево, точно по Вариному эскизу. Процесс этот был не быстрый, но в моменте мы вроде как никуда не торопились.

[Так?]

— Так. А теперь витрину… да! Ладушка, да ты лучший монтажник, с которым я работала!

[Я знаю. Двигай дальше свой карандаш, милая, я вошла во вкус.]

Дело пошло: Варя чертила, Лавка двигала, и к вечеру зал номер один было не узнать. Товар встал группами не по полкам, а будто пятнами: дорожное к дорожному, домашнее к домашнему, и хотя изначально я был настроен, признаться, довольно скептически, оценил нововведение, внесшее некую естественность в строгое распределение полок.

Азалия тем временем взялась за дело с другой стороны: музейной. Она прошла вдоль товара с лупой, медленно, полка за полкой, и возле некоторых товаров останавливалась со словами вроде:

— Петр, а вы знаете, что это мастерская братьев Стуловых? Клеймо на внутренней кромке, полустертое. Их работ после пожара тридцать девятого года осталось десятка два. Это большая редкость, на самом деле, ценители, если узнают, заплатят раз в пять-шесть от рыночной цены, что у вас тут указана.

— Я все-таки артефактами торгую, а не реликвиями, — попытался я поначалу спорить.

— Вещи с историей нельзя продавать просто как вещи! — наставительно произнесла Азалия. — История делает ценность не меньше, чем широкий функционал и высокое качество. Я ведь не предлагаю на все товары ценники переделывать, приплюсовывая за каждый малейший интересный факт. Просто выделите отдельный стеллаж или витрину под самое уникальное, уверена, она будет пользоваться большим спросом. И это никакой не обман, если вы хотели заявить это, я честно говорю, если вещь обычная, то обычная.

Подумав, я не стал отказываться. В этом была очевидная логика. К тому же, раз уж Азалия больше не работала в музее, ее можно было сделать консультантом лавки по особым артефактам, чтобы клиенты не возмущались и не спрашивали о том, почему некоторые товары в разы дороже, чем по идее должны быть.

Через час на прилавке скопилось уже около десятка «особых» товаров, к концу дня их было уже около сорока.

— Вот эти пластины резал одноглазый Мирон, я его руку знаю по трем музейным вещам. Шесть тысяч рублей минимум, и я еще спрошу у коллег… — Она осеклась. — У бывших коллег.

— У коллег, — сказал я. — Музей вас уволил, да, но, уверен, лично вы заручились за месяцы работы там такой поддержкой, что вам любой поможет с любым вопросом, несмотря ни на какие увольнения.

Она посмотрела на меня поверх лупы и впервые за день широко улыбнулась.

К ночи у них с Варей был готов план на все три зала и, раз уж клиентов было раз-два и обчелся, никто не был против заняться небольшой перестановкой. Правда, на стыке двух планов они неожиданно сцепились.

— Историю вещи надо давать крупно, это же главное!

— Крупный ярлык убивает витрину. Нужно писать мелко и только самое важное.

— Мелко никто не прочтет!

— К ярлыку наклонятся. К вещи, которая того стоит, всегда наклоняются.

Карандаш переходил из рук в руки над планом, как знамя. Сема принес им обеим по куску пирога, оценил накал, поставил тарелки на дальний край прилавка и отступил, не встревая. Это был человек, который прожил в этом доме достаточно, чтобы отличать ссору от работы.

В итоге сошлись на том, что ярлыки будут небольшими, не слишком отличающимися от обычных, но к любой «особой» вещи должна будет прилагаться специальная брошюрка с полным описанием.

Первый ярлык нового образца Азалия выписала для шкатулки Стуловых, и Сема прочел его вслух, с чувством, как афишу:

— «Мастерская братьев Стуловых, до пожара тридцать девятого года. Сохранившихся работ: около двадцати».

[ И правда звучит сразу дороже .]

Я слушал их и тоже благоразумно помалкивал. В любом случае, к сожалению, ни одно из этих новшеств не могло бы восстановить нам прежний поток клиентов, но то, что девочки были при деле после потери работы, определенно меня радовало.