Тото появляется в сломанной двери-сетке и лает на группу.
— Он вас не тронет… — начинаю я, но остальные разворачиваются и с криками убегают.
— Удачи, Дороти из Канзаса. Волшебник, не забудь. Иди к Волшебнику!
Лакоста торопливо машет рукой и исчезает во вспышке света.
Я внезапно остаюсь ошеломляюще одна.
Тото трусит вперёд и обнюхивает кучку пыли, которая всего несколько мгновений назад была взрослой женщиной. Ведьмой.
Он скулит.
— Если они боятся тебя, — говорю я ему, — может, лесные твари не так уж страшны. Может, это просто белки.
Он тявкает на меня.
— Как ты выбрался из сундука Эм? — спрашиваю я.
Он лает дважды. Он всегда умел хитро выбираться из мест и проникать туда, куда от него не ждёшь. В первое лето, когда он появился на ферме, он каким-то образом сбегал из дома и всю ночь терроризировал кур, поэтому Генри смастерил ему клетку. На следующее утро мы нашли его у курятника, лающим на стаю.
— Неважно, — говорю я ему теперь. — Я просто рада, что с тобой всё в порядке. Пойдём.
Вернувшись в дом, я плюхаюсь в кресло Генри посреди кухни. Потёртая ткань пахнет им: вспаханной землёй и старыми сигарами.
Пережили ли они с тётей Эм бурю? С ними всё в порядке?
Тревога гложет меня.
Почувствовав моё нарастающее беспокойство, Тото запрыгивает ко мне на колени и сворачивается клубком. Его уши подёргиваются, словно он прислушивается к тому, что может скрываться за пределами дома. Я слышу только мягкое щебетание птиц. Нескладный звук в такой непроглядной темноте.
— Мне нужно домой, Тото.
Его хвост стучит по подлокотнику кресла.
— Стоит мне послушать совет ведьмы?
Я чешу его под подбородком.
— Или, может, мне остаться здесь и надеяться, что кто-нибудь придёт меня искать?
Его хвост снова виляет.
— Я немного переживаю, что мы больше не в Канзасе.
Он поднимает голову и моргает, глядя на меня снизу вверх. Несколько тёмных жёстких прядей падают ему на глаза, и я убираю их назад, жалея, что не могу услышать его мысли.
Выражение у него изменилось. Меньше враждебности, больше недоумения.
Паника грозит подняться снова, поэтому я закрываю глаза, запускаю пальцы в шерсть Тото и дышу.
Тётя Эм всегда была моим якорем, но именно Тото заставляет меня чувствовать себя… не знаю… цельной.
Мне нужно домой. Мне нужно выбраться из этого места. И если единственный способ сделать это — найти этого так называемого волшебника, значит, видимо, именно это мне и придётся сделать.
Я поднимаю Тото с коленей и усаживаю его в кресло Генри. Он садится на задние лапы и смотрит на меня своими всезнающими глазами.
— Нам нужно что-то делать.
Его хвост мечется из стороны в сторону.
— Я не собираюсь сидеть здесь и надеяться, что кто-нибудь придёт нас спасать. Соберу сумку, а потом мы отправимся в Изумрудный город.
Тото тявкает.
— Отдохни, пока можешь. Подозреваю, это будет долгая прогулка, а лапы у тебя короткие.
Он рычит, потом лает.
— Что? Ты же знаешь, что это правда.
Он морщит нос, его усы подрагивают, а затем он кружится на месте и сворачивается клубком.
Я оглядываю развалины дома в поисках сумки.
Единственное, что попадается мне на глаза, — плетёная корзинка для пикника тёти Эм. Я откидываю деревянную крышку и начинаю бросать внутрь еду. У тёти всегда под рукой солёные орехи и вяленое мясо, и я нахожу и то и другое ровно там, где они должны быть.
Обыскав остальную часть дома, я замечаю яблоко, закатившееся за дровяную плиту, и печёную булочку, застрявшую между стеной и подставкой для зонтов. Напоследок я проверяю шкафчик Эм для припасов, где она хранит лук и картошку.
Но когда открываю дверцу, внутри что-то металлически блестит.
Серебряные туфельки.
— И правда скользкие маленькие вещицы.
Я тянусь внутрь, вытаскивая их из теней, полностью ожидая, что они снова исчезнут.
Но они не исчезают.
Когда мягкая кожа оказывается у меня в руках, тепло разливается вверх по рукам.
— Что думаешь, Тото? Они волшебные?
Он стонет, потягиваясь, а потом высовывает голову из-за подлокотника кресла. Лает один раз, словно одобряет их.
Мои коричневые кожаные ботинки были сделаны для работы в полях, а не для долгого похода.
Туфли в моих руках мягкие и податливые, подошвы толстые и упругие.
Полагаю, я могла бы их примерить. Посмотреть, подойдут ли.
У кухонного стола я переворачиваю один из деревянных стульев и сажусь на край сиденья, развязывая шнурок на левом ботинке. Носки решаю оставить, на случай если в Оз похолодает.
Поставив туфельку на пол, я скольжу в неё ногой.
То же тепло устремляется вверх по икре, по бедру, а потом затапливает всё моё тело.
Я резко вдыхаю от неожиданности и позволяю теплу осесть в венах.
Ощущение чем-то похоже на удовольствие, которое я испытываю с Эдвардом на сеновале.
Каждая кость, каждый сустав расслаблены, вся ломота и боль исчезли.
Я снимаю второй ботинок и надеваю вторую туфельку, а затем пробно прохожусь по дому.
— О господи, они божественны.
Они настолько удобнее ботинок. У меня никогда не было такой обуви. У нас никогда не было денег на подобные пустяки.
— Думаю, я могла бы пройти в них сто пятьдесят километров, Тото, и ни разу не устать.
Уперев передние лапы в подлокотник кресла Генри, он виляет хвостом из стороны в сторону, язык свисает из пасти. Шерсть снова лезет ему в глаза. Его нужно подстричь. Я всё откладываю. Может, когда мы вернёмся домой…
— Ты готов к путешествию?
Он лает.
Я смотрю вниз на свою окровавленную ночную рубашку.
— Верно. Если мне предстоит встретиться с великим и могущественным волшебником, я не должна выглядеть так, будто только что кого-то убила, хотя я и убила. Пойду переоденусь.
Вернувшись в спальню, нахожу своё бело-голубое клетчатое платье, висящее на крючке у двери. Быстро стягиваю ночную рубашку и бросаю её на пол, затем надеваю платье. Это моё самое красивое платье, сшитое руками самой тёти Эм.
В передней комнате я кружусь перед Тото.
— Лучше? Выгляжу прилично? Меньше похожа на убийцу ведьм и больше на девушку, которая просто надеется найти дорогу домой?
Он согласно тявкает. Я подхватываю корзинку.
— Тогда идём. Навестить волшебника, видимо.
ГЛАВА 9
КЛЕО
Клео не может усидеть на месте в пустых залах замка Дельфины.
Да знает ли она вообще, что такое неподвижность? Или отдых?
На коже это ощущается неправильно, как плёнка, которую хочется содрать.
Бо̀льшую часть жизни у неё были дела и кто-то, кто требовал, чтобы она их выполняла.
Теперь, когда нет ни дел, ни того, кто велел бы их делать, не остаётся ничего, кроме этого…
тишины…
блуждания…
тревоги.
Энергия дрожит у неё в горле.
Клео сворачивает за угол в коридор.
Пыль кружится в мерцающем свете свечей.
Её шаги эхом отдаются от каменных стен.
Энергия стучит у неё в глубине горла.
Она сворачивает за следующий угол.
В ушах звенит, глаза жжёт.
Ещё один угол.
Ещё один.
Давление в груди начинает болеть.
Её шаги ускоряются.
Ещё один угол.
Она входит в комнату и замирает.
Там на полу брошены туфли Дельфины, стоит её недопитый стакан озрума, лежит недоеденный ломоть хлеба.
Нет. Нет. Не эта комната.
Другой коридор.
Другая комната.
Шёлковый халат Дельфины, перекинутый через стул.
Слёзы застилают Клео зрение.
Из её горла вырывается стон.
Она спускается вниз. Теперь бежит.
Сквозь трещины в камне пробирается сквозняк. Пламя фонарей меркнет и гаснет.
Сердце Клео колотит по барабанным перепонкам.
Она сворачивает в гостиную.
