— Эм и Генри будут прямо по соседству, — Эдвард тянется ко мне и сжимает мою руку.

Очень весомый довод.

— Но это десять минут… — возражаю я.

— Семь через поле.

— А если что-то случится или если налетит циклон… — я замолкаю.

Он кладёт косяк в стоящую рядом банку для консервации.

— Ты делаешь меня счастливым, Дотти. Я тоже мог бы сделать тебя счастливой.

Я смотрю на скотный двор, потом на кукурузное поле. Идеальные ряды. Лиственные всходы.

Я улыбаюсь ему, подхватываю его под руку и целую в щёку.

— Ты правда делаешь меня счастливой.

И это правда. Он делает. Он делает меня счастливой. Но сделает ли меня счастливой такая жизнь?

Этот голос возвращается, шепча истины, которым я часто слишком боюсь смотреть в лицо.

Эдвард не моё будущее. Он просто отвлечение.

Мои шаги тяжелее на обратном пути домой. Тото трусит рядом.

— Что мне делать, Тото?

Он смотрит на меня снизу вверх, лохматая шерсть свисает ему на глаза, и ничего не говорит.

— От тебя никакой помощи.

Он тявкает на меня, потом скачет вперёд.

Я перехожу грунтовую дорогу. Поднимается прохладный ветерок, и я тру руки, пытаясь прогнать мурашки. Воздух изменился, пока я была занята другим в амбаре Гилбертов. Дневной жар ушёл, сменившись чем-то более резким.

Когда я поднимаюсь на шаткое переднее крыльцо и тянусь к двери-сетке, из темноты до меня доносится голос:

— Иди посиди со мной.

— Иисус, — кладу руку на сердце, чувствуя его внезапный частый стук. — Ты напугала меня, Эм.

Кресло-качалка скрипит. Когда я подхожу ближе, чувствую сладкий запах чая в её руках. Она делает глоток, её взгляд устремлён к горизонту.

— Он снова просил тебя выйти за него?

— Да, — вздыхаю я и сажусь в парную качалку рядом с ней.

— Что ты ему сказала?

— Ушла от ответа.

Она качает головой.

— Этот мальчик по уши в тебя влюблён. Он хороший, ты же знаешь. Напоминает мне Генри.

Он один из лучших. Должно быть, со мной и правда что-то не так, если я так сопротивляюсь тому, чтобы связать себя с ним.

Я откидываю голову на резные прутья спинки кресла и отталкиваюсь носком ботинка от крыльца.

— Не могу оставить вас обоих.

— Не используй нас как оправдание, — тётя Эм цокает языком.

— Почему нет? Оно хорошее.

Она допивает чай, потом удерживает пустую чашку на изгибе колена.

— Убери меня и своего дядю из этой картины. Что говорит тебе сердце?

— В этом и проблема. Я не знаю.

— Это ложь.

— Эм…

— Ты всю жизнь игнорировала свою интуицию. Пора начать к ней прислушиваться.

Именно Эм всегда пыталась убедить меня, что у меня есть острая способность просто знать. Она любит напоминать мне о том случае, когда к ферме пришёл коммивояжёр и пытался продать чистящие средства, а я, в зрелом возрасте девяти лет, сказала Эм, что он плохой человек и ей не стоит впускать его внутрь.

Через несколько дней его арестовали за нападение на фермера, когда тот впустил его в дом.

— Даже если бы это было правдой, — говорю я теперь.

— Это правда, — возражает она.

— Как понять разницу между интуицией и сомнением?

— Как ты поняла насчёт коммивояжёра?

Вот видите?

Я шумно выдыхаю и снова толкаю пол крыльца ногой. Кресло-качалка скрипит.

— Я едва это помню.

Она снова молчит, и ночь подкрадывается ближе, заполняя пустоту. Полевые сверчки и древесные лягушки, шорох животных в амбаре.

— Тебе нужен совет или просто место, где можно выговориться? — наконец спрашивает она.

Я перекатываю голову по спинке кресла, чтобы посмотреть на неё. Часть света от фонаря, висящего над дверью амбара, скользит по её лицу, заполняет ямочки вокруг рта. Возможно, она уже подбирается к семидесяти, но мне всегда казалось, что для своего возраста она выглядит молодо. Проблемы с руками, потеря контроля, который у неё когда-то был, должно быть, выводят её из себя до предела. Каждый, кто вырос на ферме, знает о смерти. И всё же, когда я думаю о том, что могу потерять Эм или Генри, это ощущается так, будто из меня вырезают часть меня самой. Что-то, что невозможно потерять.

— Я всегда ценю твои советы, — говорю ей.

Кресло снова скрипит, когда она ещё раз отталкивается.

— Представь, что завтра Эдвард Гилберт говорит тебе, что сделал предложение другой девушке, а она согласилась.

— Сразу в самое сердце, — выдыхаю я.

Она отворачивается от меня, и её лицо больше не попадает в этот косой луч света. Я не вижу её выражения, но представляю, как она улыбается. У тёти Эм лучшая улыбка. Как крокусы, пробивающиеся сквозь твёрдую зимнюю корку. Такая улыбка, от которой думаешь о тепле и силе.

— Продолжай, — мягко подталкивает она.

Я позволяю придуманному ею сценарию разыграться у меня в голове. Эдвард сообщает мне новость, я понимаю, что наши отношения закончены, что мне больше не придётся уклоняться от его предложений.

Я почти чувствую облегчение.

Резко втягиваю воздух и потом выпускаю его.

Тётя Эм встаёт. Её движения медленные, спина слегка сгорблена, прежде чем она наконец выпрямляется. Проходя мимо меня, она сжимает моё плечо.

— Это твоя жизнь, Дороти. Просто убедись, что ты сама её выбираешь, какой бы она ни была.

Я киваю ей снизу вверх.

— Спокойной ночи, моя милая девочка, — говорит она.

— Спокойной ночи, тётя Эм.

В доме гаснет свет, и через несколько секунд я слышу, как щёлкает дверь их спальни.

Я снова отталкиваюсь ногой в кресле.

Поднимается ветер, и пыль закручивается во дворе.

Я покидаю качель и иду внутрь, решив утром сделать выбор.

ГЛАВА 3

ДОРОТИ

Сильные руки встряхивают меня, вырывая из сна.

Мои глаза распахиваются, но вокруг только темнота и вой ветра. Моему зрению требуется несколько долгих секунд, чтобы распознать в фигуре, стоящей надо мной, дядю Генри.

— Что… — начинаю я, но он перебивает:

— Буря надвигается. Пойду укреплю амбар. Спускайся в погреб с Эм.

И затем он уходит.

Сажусь прямо и моргаю, продираясь сквозь сонную дымку. Меня уже не впервые вытаскивают из кровати в штормовой погреб, но иногда всё ограничивается лишь сильным дождём и громом. Я ненавижу проводить ночь в холодной яме под домом, где вокруг меня только земля.

Я не боюсь темноты. Просто ненавижу весь этот дискомфорт. Мне нравится моя тёплая кровать с хрустящими простынями василькового цвета и толстым белым лоскутным одеялом, которое мы с тётей Эм сшили вместе вторым летом, когда я жила здесь.

Тото лает на меня с изножья кровати. Он смотрит в окно: задние лапы на спинке кровати, передние упёрты в подоконник. Его хвост виляет. Он тявкает, потом тявкает снова.

— Да-да, — говорю я. — Встаю, — откидываю одеяло и ставлю босые ноги на деревянный пол.

Зная, что в погребе будет холодно, я натягиваю носки, а потом свои поношенные кожаные ботинки.

— Как там всё выглядит, Тото? — спрашиваю я, всё ещё немного сонная, присоединяясь к нему у окна. — Стоит лезть в яму?

Он оглядывается на меня через плечо, хвост всё ещё виляет, пока стекло дребезжит в раме. Снаружи флюгер на вершине амбара крутится снова и снова. Большой дуб сбоку от подъездной дорожки качается взад-вперёд под кружащим ветром.

Дождь собирается каплями на стекле, пока накатывают густые тучи, обещая ливень.

Воздух заряжен и яростен.

За кукурузным полем я замечаю вспышку света.

— Эдвард.

Вспышки складываются в узор, повторяющийся снова и снова.

Будь в безопасности.

— Дороти! — зовёт тётя, пока я спешу к прикроватному столику и рывком открываю ящик.

— Минутку, — говорю ей.

Хватаю фонарик и возвращаюсь к окну, щёлкая светом. Включаю. Выключаю. Потом снова включаю.