Я фыркаю и оставляю брата в его временной передышке.

Ведьма встречает меня наверху лестницы.

— Ты слишком долго.

— У меня нет часов.

— Мне не нужны твои оправдания, — она складывает руки перед собой. — Ну?

— Я нахожу эту девушку, привожу её к тебе невредимой, и ты отпускаешь моего брата? Тоже невредимым?

— Даю слово, — отвечает она.

Я нечасто доверяю словам Кардинальных Ведьм, но Запад всегда держала своё.

— Ладно. Где мне искать эту девушку?

— Её зовут Дороти Гейл. Её дом упал в Восточном Краю. Скорее всего, она где-то рядом.

— Я думал, ты всевидящая. Не можешь сказать, где она?

Плечи ведьмы выравниваются, затем отводятся назад.

— Я больше её не вижу.

Если бы мне было хоть сколько-нибудь не плевать на всё это, я бы счёл это интересным. Я достаю сигарету, зажимаю её губами и вытаскиваю зажигалку. Но ведьма щёлкает пальцами, и сигарета исчезает в завитке золотой магии.

— Не в моём доме, — ворчит она.

Я вздыхаю. Голова начинает раскалываться. Я редко пью Масло теперь. От него болит голова. Прямо в вены — вот как я предпочитаю.

— На этом всё?

— Пока да. Если ситуация изменится, я сообщу тебе.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери.

— Но не забывай, Тинмэн. Девушка должна остаться невредимой.

— Я слышал, — бросаю через плечо. — Если придётся, свяжу её, заверну в мягкий воздушный лён и перекину через плечо, — я останавливаюсь у двери и ещё раз оглядываюсь на неё. — Так или иначе, ты получишь свою Дороти Гейл.

ГЛАВА 16

ГАБРИЭЛЬ

Масло отправляет Габриэля в плавание.

В часы, которые тянутся, как замазка, всё хорошо. У него нет свободы, но по крайней мере есть тепло. По крайней мере, у него есть его красота.

За закрытыми веками плывёт темнота, затем вспыхивает искрами. Искры напоминают ему фейерверки в день окончания войны. Боги исчезли. Королевская семья исчезла. А ведьмы обещали лучшие времена.

Все отчаянно хотели нормальной жизни. Даже если её обещали на груде пепла.

Во вспышках фейерверков он видит своих братьев. Они ещё не ненавидят друг друга. Пока нет.

Бутылка янтарного «Изумрудного пряного» переходит из рук в руки. Эль тёплый на языке Габриэля. На вкус он как зима, как гвоздика и имбирь.

Габриэль ещё не проклят. Это случится позже. Его тело всё ещё принадлежит ему, он ещё не его пленник, не заперт внутри. Он свободен.

Но свободным себя не чувствует.

— Проснись, малыш.

Глаза Габриэля медленно приоткрываются. Искры фейерверков сменяются мерцанием факельного пламени.

Ведьма стоит в коридоре за пределами его камеры.

Габриэль стонет и снова оседает на камень.

— Я бы предпочёл не просыпаться.

— Каким тебе показался твой брат?

— Как будто ты сама не знаешь.

По руке Габриэля бьёт разряд, вспышка магии обрушивается на него, словно молния.

— Эй!

Он резко выпрямляется и растирает больное место. Вся шипучая лёгкость Масла исчезает, и реальность снова обрушивается на него.

— Разве недостаточно пытки в том, что ты держишь меня здесь пленником, хотя я не совершил никакого преступления?

— Ты пленник не из-за того, что сделал, а из-за того, что можешь сделать.

Ведьма уже не впервые навещает его в подземельях. И не впервые выуживает у него сведения о братьях. Но почему-то сейчас всё ощущается иначе. Она всегда уходила от его требований ответить, почему именно он в плену. Они говорили о чём угодно другом. В некоторые дни она рассказывала ему, какого цвета проклятое небо, каков на вкус холодный воздух. В некоторые дни делилась с ним едой, говорила о своём детстве и спрашивала о его.

Но никогда о том, почему он здесь. Он был убеждён, что никакие мольбы, сделки или приставания не освободят его. Только смерть. Или месть.

В конце концов он перестал спрашивать.

Так почему она говорит ему сейчас?

— Я не понимаю, — опираясь на каменную стену за спиной, чтобы удержать вес, он медленно поднимается на ноги. — Что значит «что я могу сделать»?

— Ты наверняка знаешь. У тебя талант находить потерянное. Талант, который ты унаследовал от отца.

Габриэль едва знал своего отца. Всё, что у него было, — это собрания вещей, связанных с этим человеком. Собранные истории, собранные безделушки.

Он должен был быть любовью всей жизни его матери, её предначертанным. Габриэль был младшим из братьев, и у всех у них были разные отцы. Его мать была непостоянной женой, и любовь, казалось, всегда ускользала от неё, а её мужчины были такими же недолговечными, как пустынные миражи.

Отец старшего брата Габриэля погиб в небольшой стычке в глубинных землях Оз, в битве за сталь, богов и землю. Отец его второго старшего брата исчез ещё до того, как тот родился.

А его отец…

Его убил бог.

Мать не позволяла ему забыть об этом, но если всё, что было у Габриэля, — истории, то эта, подробности смерти его отца, была той самой историей, которой он отчаянно хотел обладать, и единственной, что всегда оставалась вне досягаемости.

Какая причина могла быть у Кардинального Бога, чтобы убить простого смертного мужчину?

Габриэль подносит руки к металлическим прутьям, обхватывает их пальцами. Они так долго были его домом, что он начал считать их продолжением себя. Коваными железными рёбрами, за которые можно хвататься и трясти, пока лёгкие не заболят.

Его кости крепкие. Они никогда не поддаются.

— Поэтому ты всё это время держала меня в плену? — спрашивает он теперь ведьму. — Чтобы я нашёл для тебя что-то?

В прорезях её золотой маски взгляд становится расфокусированным.

Когда-то он боялся ведьмы до ужаса, но они уже годы были странными сожителями, и он подозревает, что по-своему к ней привязался. Может, она искривила его разум, заставила считать её мягкой, тогда как весь Оз считает её острой и жестокой.

Даже если это правда, ему нравится верить, что единственное, что он получил в своём плену, — это знание Ведьмы Запада, знание, не похожее ни на какое другое.

— Наоборот, — её голос тихий, шёпот.

— В каком смысле?

Она вздыхает, затем заводит руки за голову и расстёгивает ремешки маски.

Когда её истинное лицо открывается, она облизывает губы, закрывает глаза и выдыхает.

Её третий глаз, тот, что в центре лба, цвета макового молока, остаётся открытым. У него нет зрачка, поэтому невозможно понять, куда он смотрит, но у Габриэля всегда возникает отчётливое ощущение, что он заглядывает ему в душу.

— Ты пленник здесь, — говорит она, — чтобы потерянное оставалось потерянным, пока его не придёт время найти.

— И что это за потерянная вещь?

— Не вещь, — она открывает глаза и снова сосредотачивается на нём. — Бог.

ГЛАВА 17

ДОРОТИ

Кукурузное поле наконец заканчивается, и там, где оно заканчивается, начинается лес, и я тут же начинаю скучать по уютной привычности посевных полей. Кукурузу я понимаю, лес — нет. А в таком месте, как это, кажется вдвое вероятнее, что среди деревьев может обитать что-то пугающее.

Не собираюсь в этом признаваться, но я благодарна за Рука. Другой человек рядом, разговоры, возможность занять мысли — всего этого достаточно, чтобы отвлечь тревогу и моё буйное воображение.

Я не хочу думать о том, какие чудовища могут жить в тёмных лесах Оз.

Вместо этого я хочу узнать всё, что только можно узнать о красивом «пугале».

Пока мы идём, он опирается на меня, но я подозреваю, что часть веса он удерживает сам, чтобы не придавить меня. И всё же тепло его близости — желанный подарок, и я крепко держу руку у него на талии.