Прежде чем переодеться, я вынимаю пробку из флакона с изумрудной вспышкой. Запах лакрицы наполняет воздух, а под ним чувствуются корица и роза. Прижав палец к горлышку флакона, я переворачиваю его, покрывая кончик пальца маслом. Наношу его на точки пульса, как велел Рук.

Под ухом. На запястьях. Масло нагревается, посылая по телу волну тепла. А потом, в один миг, всё исчезает.

Я снимаю платье с крючка и надеваю. Как только мягкий хлопок касается тела, ко мне возвращается хотя бы подобие дома.

Слёзы возвращаются.

Я иду, Эм и Генри. Я возвращаюсь домой, чего бы мне это ни стоило.

Оставляю бальное платье в пустой спальне. Теперь оно мне ни к чему.

Но перед уходом решаю взять книгу о богах Оз, сунув её в карман платья.

ГЛАВА 32

ТИНМЭН

С кухонным ножом, всё ещё вонзённым в плоть моего плеча, мне приходится упереться ботинком в дверной косяк гостиницы, чтобы получить достаточно рычага и вытащить топор из дерева.

Но первый же рывок за рукоять посылает по телу такую острую волну боли, что я едва не сгибаюсь пополам и не блюю.

Дорожка крови стекает по груди, по животу, впитываясь в плотную вязку рубашки.

Рану придётся зашивать, а мне понадобится выпивка.

Топор подождёт.

За моей спиной лестница гостиницы громко скрипит под весом нескольких крылатых обезьян.

Фаос появляется в мерцающем свете развешанных фонариков. В руке у него зажат клочок ткани.

— Её запах на нём? — спрашиваю я, кивая на ткань.

Его острые зубы щёлкают друг о друга, когда он кивает.

— Слабый, но я смогу взять след.

— Хорошо. Далеко она уйти не могла.

Фаос издаёт пронзительный крик, и его солдаты выстраиваются за ним. Он разрывает ткань на несколько полос и раздаёт их.

Обезьяны подносят лоскуты к своим широким плоским носам и вдыхают.

— Помни, Фаос, она нужна нам живой.

— Я знаю задачу, Тинмэн. Мне не нужно напоминать, — рычит он, животный звук гулко прокатывается в груди.

На стойке я замечаю брошенную бутылку западного виски. Кряхтя, тянусь к ней, хватаю, а пробку выдёргиваю зубами.

— Вопрос, Фаос. Как думаешь, кто здесь главный? — говорю, зажав пробку во рту. — Ты или я?

— Никто, — отвечает он. — Мы оба во власти Запада, разве нет, Тинмэн?

Выплёвываю пробку, и она отскакивает по полу, исчезая под столом.

Ненавижу, что он прав.

Если бы мы с ним не были двумя сторонами одной монеты, думаю, мы бы ладили как братья. Дьявол, он мне нравится больше, чем мой средний брат, так что я с радостью заменил бы его крылатой обезьяной.

— Просто… найди её. Но когда найдёшь, жди меня.

Он снова рычит, и его солдаты подтягиваются вокруг него, чувствуя колебание энергии в воздухе.

Фаос не совсем магический, но у него есть изрядная власть над своими солдатами, основанная на одном лишь первобытном инстинкте. Если он приказывает драться, они дерутся. Неважно, кто цель. Неважно, бессердечный ли это Тинмэн, Великий и Могущественный Волшебник или всё животное царство.

Единственная, с кем они не дерутся, — Ведьма Запада. Из-за зачарованной маски. Но у меня есть свои теории на этот счёт.

— За мной, — приказывает Фаос.

Они следуют за ним, строем выходя из гостиницы.

В тяжёлой темноте ночи и проклятого неба обезьяны кажутся лишь теневыми силуэтами на фоне золотого горения уличных фонарей. Я смотрю, как Фаос указывает направления, раздавая приказы. Они рассредоточиваются, охватывая как можно больше территории.

Когда он заканчивает, его солдаты взмывают в воздух, их огромные крылья поднимают вихрь пыли, прежде чем они исчезают в небе.

— Девчонка, — зову я.

Жительница Восточного Края икает от неожиданности. Она прячется в тенях между обеденным залом и кухней.

— Мне нужны игла, нитки, чистая ткань и ещё алкоголь.

Она не двигается.

— Сейчас, — рявкаю я, и она резко приходит в движение.

Я делаю ещё один большой глоток виски, пытаясь игнорировать жгучий зов Масла.

Всё начинает болеть. Каждый сустав ноет, каждая мышца напряжена и содрана до сырости.

Не впервые я спрашиваю себя, сколько Масла — уже слишком много Масла? Не станет ли эта тяга последней, если я ей поддамся?

Масло всегда можно купить ещё, вколоть прямо в вены.

Но я не бессмертен.

Когда-нибудь я дойду до точки, где искушение собьёт меня с пути, где зависимость наконец возьмёт надо мной верх.

Но не сегодня. Только не если я хочу вернуть девушку и спасти Габриэля.

Когда он будет свободен, мне будет плевать, что случится.

Всё это, блядь, не имеет значения.

Я ненавижу всех этих людей.

Ставлю прямо один из стульев, опрокинутых во время драки, и сажусь у огня. Полено на каменном очаге потрескивает в пламени.

На кухне гремят кастрюли и сковородки, пока девчонка ищет нужные вещи.

Я откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги, закрываю глаза и дышу.

И за закрытыми веками вижу её.

Дороти.

Когда я произнёс её имя, выражение её лица…

Шок. Ужас.

Что это вообще за имя — Дороти?

Кто, блядь, эта девчонка?

Она появляется в Краях в доме, который падает с неба. Каким-то образом умудряется убить Кардинальную Ведьму кухонным ножом и голыми руками, чего никто, даже волшебник, не смог добиться.

Она добирается до Холлоу, а потом, вопреки всякой логике, уходит от моего клинка.

От меня никто не уходит. Я, блядь, никогда не промахиваюсь.

Ей помогли.

В голове звенят тревожные колокола.

Это мужчина меня ударил ножом. И я подозреваю, что именно хозяин гостиницы увёз их в ночь.

Так что теперь я жду.

И напиваюсь, пока жду.

Я запрокидываю бутылку и отправляю остатки западного виски себе в горло.

Девчонка возвращается с нужными вещами. Она ставит на стол помятую миску и достаёт несколько тряпок. Первая, изумрудная, как город, раскрывается, показывая набор игл разной длины и толщины. Вторая тряпка с одного конца влажная, с другого сухая. Ещё есть катушка чёрных ниток и один янтарный флакон.

— Что это? — спрашиваю, кивая на флакон.

— Антисептик, — отвечает она так, будто это очевидно. — Спирт.

— Я просил алкоголь, который можно пить.

Она смотрит на меня, и пляшущий свет пламени раскрашивает её круглое лицо мазками красного и оранжевого.

Каждый раз, когда я смотрю на эту жительницу Края, она напоминает мне кого-то. Но никак не могу понять кого.

Я поднимаю пустую бутылку виски и встряхиваю её.

Она хмурится, но обходит стойку и приносит мне вторую бутылку, на этот раз южной медовухи. Протягивает её мне.

— Ненавижу медовое вино.

— Это всё, что осталось.

Ворча, срываю обёртку, затем зажимаю бутылку между ног, чтобы одной здоровой рукой вытащить пробку из сужающегося горлышка. Она выскакивает с громким хлопком.

Воздух тут же наполняется запахом мёда, и желудок у меня сводит.

Я не ненавижу вкус медовухи. Ненавижу то, о чём она напоминает.

Поднеся бутылку, я делаю осторожный глоток.

Медовая пряность раскрывается на языке, и я снова мальчик, глубоко на Юге, оплакивающий мёртвого отца и бегущий от матери с острыми когтями.

Я ставлю бутылку.

Внутри меня пусто, и всё же злость всё равно окрашивает эту пустоту, как плёнка.

— Можно посмотреть? — девчонка кивает на моё плечо.

Я жестом разрешаю ей продолжать. Боль прочистит мне голову.

Ножницами девчонка срезает изорванную ткань моей рубашки, обнажая нож и рану, в которую он вонзён.

— Глубоко, — морщится она.

— Ага.

— Я не могу… не знаю… я не врач.

— И?

— Я не могу.

Моё нетерпение гноится.

— Каждая секунда твоей задержки — ещё одна потерянная секунда. Хочешь сказать Ведьме Запада, что мы потеряли Дороти Гейл, потому что тебя вывернуло от небольшого количества крови?