Тото шире расставляет лапы, готовый рвануть с места. Кролик чувствует под собой землю и бьёт задними лапами. Не найдя выхода, он лягается сильнее, разбрасывая грязь.

— Даже не вздумай… — говорю я, но Тото очень даже вздумал бы.

Он срывается с места, уволакивая кролика с собой, а бедняга визжит у него в пасти.

— Тото! — кричу я.

— Эта собака — ходячее бедствие, — дядя Генри подходит ко мне сзади во дворе, неся ведро яиц, которые собрал в амбаре. Его бледная ирландская кожа порозовела от работы. Он ещё не дошёл до той точки сезона, когда кожа сдаётся и позволяет себе загореть на солнце.

Я такая же бледная, как он, только веснушчатая и каким-то образом невосприимчивая к солнцу. Я всегда оттенка бледных сливок.

Повернувшись к нему, я щурюсь от резкого наклона утреннего света.

— Полагаю, ты прав. По крайней мере, кур он не трогает.

Дядя Генри фыркает от смеха, но смех быстро превращается в гримасу. Он ставит ведро на землю и растирает поясницу. К врачу он не пойдёт. На это никогда не хватает денег.

— Давай я, — я подскакиваю и беру яйца на себя.

— Я не старик, — говорит он.

— Да? — приподнимаю брови.

Он хмурится, но под его усами прячется намёк на улыбку.

— Ну, старый, но дееспособный.

— Конечно.

— Я справлюсь, — возражает он.

— Знаю, что справишься. И я тоже.

Я направляюсь к дому, и Генри неохотно плетётся следом.

Внутри тётя Эм открыла все окна, устроив в доме сквозняк. Занавески вздымаются, потом опадают, только чтобы их снова подхватило ветром.

Думаю, нет ничего, что я любила бы больше тёплого летнего бриза.

Тётя Эм стоит у рабочего стола, её тёмные руки припорошены мукой. Она месит ком теста, но движения у неё медленные, в руках дрожь, между бровями лёгкая складка раздражения.

Я ставлю ведро у раковины и присоединяюсь к Эм за столом.

— Дай помогу.

Окунаю руки в банку с мукой. Я чувствую, как она хмурится на меня. Генри и Эм уже подбираются к семидесяти, хотя, глядя на Эм, ни за что бы не догадался. В её глазах есть мудрость, но на лице почти ни одной морщины. И всё же возраст догоняет и её, и Генри. Они за всю жизнь не знали ни дня, когда не работали бы тяжело и не справлялись сами. Принимать помощь, не говоря уже о том, чтобы просить о ней, — чуждое понятие, которое им не по душе.

— Всё в порядке, — возражает она. — Мне нравится месить тесто.

— Мне тоже нравится, — спорю я, что неправда. Я помогаю Эм на кухне уже большую часть двадцати лет, но так и не прониклась страстью к выпечке хлеба. Это буквально самый базовый навык, нужный, чтобы выжить на ферме, и хлеб я есть люблю, но часы, которые требуются, чтобы его приготовить? Точность? Риск ошибки? Нет, спасибо. Я лучше вычищу стойла в амбаре.

С понимающей улыбкой Эм отворачивается от меня и присоединяется к Генри у раковины. Вместе они осматривают яичный улов. Сегодня их меньше, чем вчера, а вчера меньше, чем позавчера. Волноваться ещё не время… пока.

Хотя я не люблю печь хлеб, в этой работе легко потеряться, и, пока мои руки двигаются, мысли ускользают к фантазии о жизни, где ничто не даётся тяжело и всё залито цветом, как на картине тёти Эм.

Возможно, где-то такая жизнь и есть, но не для меня. Ферма нуждается во мне. Эм и Генри нуждаются во мне. Кто будет заботиться о животных, когда Генри не сможет поднимать мешки с кормом? Кто будет таскать лук и картошку в сухой погреб, когда Эм не сможет спуститься по лестнице?

Я не могу их оставить. Не могу оставить ферму. И от одной мысли об этом у меня ноет грудь.

Генри перекладывает яйца в проволочную корзину, которая висит в углу. Эм проверяет томящуюся кастрюлю с рагу на плите.

Снаружи куры перекрикиваются друг с другом. Вдалеке лает собака.

— Дороти, — говорит Эм. — Можешь освободить место для кастрюли? Пора уже клёцки…

Я не успеваю ответить.

Раздаётся громкий грохот, затем по ногам плещет обжигающий жар.

Я шиплю от боли и отшатываюсь, пока рагу растекается по кухонному полу.

— Эм! — Генри бросается к ней. Её руки дрожат, но на лице вспыхивает раздражение.

— Всё в порядке, — я приседаю с одним из наших кухонных полотенец и начинаю вытирать беспорядок. — Я всё уберу.

— Всё пропало.

— Мы можем приготовить ещё, — говорит ей Генри.

— Это была последняя курица, Генри. Мы не можем приготовить ещё.

Я провожу полотенцем по месиву на полу, но теперь это бесполезно. Полотенце промокло насквозь, а там ещё как минимум полкастрюли бульона, который надо вымокать.

— Не знаю, что со мной происходит, — говорит Эм, пока Генри прижимает её к своей груди.

Я наблюдаю со своего места на полу, как Генри что-то тихо шепчет Эм, а она кивает ему в грудь, удерживая самообладание. Они всегда знали, что нужно другому, и никому из них не приходилось об этом просить. Когда на Генри накатывает горе, Эм рядом и берёт его за руку. Когда у Эм плохой день, Генри рядом и заставляет её улыбнуться.

А я часто здесь, просто снаружи, смотрю внутрь.

Я всегда чувствовала, что они мне рады, но на задворках сознания есть голос, который никогда до конца не стихнет. Тот, что говорит: в любой момент всё это может исчезнуть.

Когда у меня начались панические атаки, сразу после того как мне исполнилось тринадцать, я стала ходить к психотерапевту, которая сказала, что у меня проблемы с привязанностью.

— Ты способна любить, — сказала она мне. — Тебе просто нужно открыться этому.

— Я люблю, — возразила я.

— Правда? — спросила она, а потом склонила голову, прищурилась и посмотрела на меня с такой задумчивой проницательностью, что я заёрзала на диване.

Позже, когда я рассказала Эм об этом разговоре, она выслушала мою тираду о том, как психотерапевт ошибалась, а потом сказала:

— Ты защитила своё сердце. Никто не может тебя за это винить. Но если ты когда-нибудь будешь готова открыться, ты знаешь, что мы с Генри будем рядом.

Следующие два дня я злилась на психотерапевта и Эм. Я знала, как любить. Я любила Эм и Генри.

Но мне понадобилось ещё несколько месяцев терапии и копания в себе, чтобы понять: они обе были правы.

Возможно, я любила Эм и Генри, но глубоко внутри до ужаса боялась позволить им любить меня в ответ.

До фермы у меня была жизнь и семья, и обе исчезли.

Кто сказал, что и это не отнимут тоже?

Эм и Генри меня не выбирали. Как и ферма, они никогда не хотели детей. Но всё равно получили одного.

И теперь я полна решимости отплатить им, чего бы это ни стоило. Я могу помогать заботиться о них так же, как они заботились обо мне, даже если держу их на расстоянии вытянутой руки.

Я беру свежее полотенце и вытираю остатки разлитого рагу.

ГЛАВА 2

ДОРОТИ

— Тото! — я стою на краю крыльца и зову в темноту. Его не было весь день. Наверное, свернулся где-нибудь клубком и отсыпается после своей добычи. — Тото!

За полем я вижу вспышку света.

Она загорается, потом гаснет.

Как у дрессированной собаки (не у Тото, конечно), у меня сжимается живот.

Я поворачиваюсь к двери-сетке.

— Я прогуляюсь, поищу Тото.

— Не задерживайся допоздна, — говорит тётя Эм от раковины.

Дорога до соседней фермы занимает у меня около десяти минут, если идти по дороге. Семь, если срезать через поля. Я тороплюсь хоть что-нибудь почувствовать, поэтому выбираю короткий путь, осторожно переступая через ряды кукурузных побегов, пробивающихся из земли. В этом году суше. Нам отчаянно нужен хороший дождь.

Я обхожу амбар Гилбертов с задней стороны и вижу, что дверь распахнута. Все животные устроены на ночь. Эдвард Гилберт сидит в пятне света от стоящей рядом лампы на гибкой ножке. Он в металлическом садовом кресле, Тото свернулся у него на коленях.