Мы пересекаем подъездную дорожку, а оттуда находим гравийную дорогу, спрятанную за рядом вечнозелёных деревьев. Она вьётся к задней части владений провоста, к гравийной площадке. И там, чуть дальше, в ореоле фонарного света, стоят конюшни.

Вокруг никого, даже конюха, а большие двустворчатые двери не заперты и распахнуты настежь. Мы без всяких трудностей пробираемся внутрь.

— Кто из вас дружелюбный и быстрый? — спрашиваю я.

По обе стороны шесть стойл, но занята только половина.

В конце прохода я нахожу гнедую кобылу, высунувшую морду из-за половинчатой двери стойла. Она фыркает, когда я останавливаюсь, и смотрит на нас широкими тёмными глазами.

Я протягиваю руку, чтобы она её обнюхала.

— Нам отчаянно нужен безопасный побег, — говорю я ей.

Она шумно выдыхает мне в ладонь, затем тычется в меня мордой, и я дружелюбно чешу её.

Когда я была совсем маленькой, дядя Генри научил меня седлать лошадь задолго до того, как позволил ездить одной.

— С ними непросто управляться, — говорил он, угощая морковкой Бетси, нашу паломино²¹. — Нельзя показывать страх. Нужно показывать уважение.

— Я уже ездила верхом, — сказала я ему.

Я отчётливо помню эту убеждённость. Я не знала, как седлать лошадь, но знала, как на ней ездить. Это было чем-то, что осталось от моей жизни до канзасской фермы.

— И всё же, — сказал Генри, проводя ладонью по морде Бетси, — лучше нам не торопиться. Ради тебя и ради Бетси.

Но очень скоро я уже мчалась наперегонки с ветром вместе с Бетси, и только у неё на спине в те ранние годы чувствовала себя собой.

Я нахожу табличку с именем кобылы слева от её стойла.

— Сэбил? — говорю я, и лошадь вздыхает. — Я бы хотела сейчас тебя оседлать, если ты не против?

Она снова фыркает, и я надеюсь, что это её согласие.

— Ты хорошо ладишь с животными, — замечает Рук, обмякая у стены стойла Сэбил.

— Просто нужно быть доброй, разве нет?

— Разве? — он стирает пятно крови с подбородка.

В мягком свете конюшни ясно видно, как сильно Руку снова досталось.

Сколько повреждений может выдержать один мужчина? Он ведь только начал заживать после прежних ран.

— Ты знаком со сбруей? — спрашиваю я его.

Он перебирает те знания, что у него есть.

— Да, думаю, знаком.

— Думаешь, у тебя хватит сил собрать всё нужное? Если нет, ничего страшного.

— Я справлюсь, Канзас. Не волнуйся за меня, — его улыбка почти игривая, будто моё беспокойство его забавляет.

Но я волнуюсь. На его щеке проступает синяк, а в стойке нет твёрдости, словно ему больно держаться на ногах.

И всё же он отталкивается от стены и исчезает в амуничнике.

Я отщёлкиваю засов на половинчатой двери стойла Сэбил и осторожно захожу внутрь. Я ещё в огромном бальном платье, и оно волочится по каменному полу, цепляя по дороге соломинки. Кобыла меняет положение, словно освобождая для меня место.

— Честно говоря, — говорю ей, — я не знаю, что мы встретим там.

Тревога умолкла, а это может означать только одно: тот, кто входил в Холлоу, уже здесь.

— Если ты предпочитаешь остаться в безопасности и уюте своего стойла, можешь мне сказать.

Сэбил кивает и ржёт, глядя на меня большими тёмными глазами.

— Если ты уверена?

Она тихо ржёт, и я не могу не улыбнуться.

Сэбил напоминает мне Бетси: она ничего не боится.

Рук возвращается всего через минуту с вальтрапом²² и чёрным кожаным седлом. Генри учил меня, что лошадь всегда нужно сначала почистить, потом осмотреть и только после этого седлать, но времени на это нет. Надеюсь, Сэбил меня простит.

Рук встаёт с одной её стороны, я — с другой, и мы укладываем вальтрап, затем Рук поднимает седло. Мы быстро затягиваем подпругу.

— Забирайся, — говорит мне Рук.

— Ты должен сесть первым. Ты ранен.

— Разве? — эта улыбка возвращается.

— Ладно, — я ставлю ногу в стремя и с помощью Рука, который укрощает моё платье, умудряюсь забраться наверх. Через несколько секунд Рук уже сидит в седле позади меня.

— Видишь? — говорит он, и его рот теперь оказывается неприлично близко к раковине моего уха. — Я бодр как огурчик.

— Скажи это своему лицу, — фыркаю я.

Он тихо смеётся.

Сэбил мотает головой.

— Нам пора, — говорю Руку, чувствуя, что Сэбил нужно двигаться теперь, когда её оседлали.

— Держись, Канзас, — берёт поводья Рук.

— Ты умеешь ездить на…

Он цокает языком, и Сэбил срывается с места.

— О боже! — кричу я.

— Я же сказал держаться, — говорит Рук.

Я обхватываю рукой луку седла и сжимаю бёдра. Я давно не ездила верхом — нам пришлось усыпить Бетси несколько лет назад, и мы решили вложиться в ещё несколько голов скота, — но как только мы вырываемся из конюшни и несёмся по гравийной дороге в ночь, восторг тут же возвращается. Я люблю быть на лошади. Люблю ветер в волосах и партнёрство между человеком и животным.

Это ощущается правильно.

Рук крепче сжимает поводья, его руки надёжно обхватывают меня, тело невозможно близко.

Я пытаюсь не думать об этом, не в такой момент. Но попытки не думать заставляют думать ещё сильнее, и бабочки просыпаются, взмывая у меня в животе.

Через несколько секунд мы оказываемся на полукруглой подъездной дорожке особняка. Подковы Сэбил громко цокают по булыжникам.

— Вон они! — кричит кто-то слева от нас.

Стражники.

Они спускаются по лужайке перед домом, но пешком, без лошади или кареты поблизости.

Один из них бросается вперёд, протягивая руку, но Сэбил легко уклоняется, и мужчина падает лицом вниз.

Остальные пускаются за нами, но Сэбил быстрая, и очень скоро они превращаются в тёмные точки в ночи.

— Это было не так уж сложно, — говорит Рук, направляя Сэбил по улице, по которой мы сюда приехали.

Все дома и лавки наглухо закрыты. На улице ни души.

Это немного тревожит.

Мы опоздали найти укрытие до того, как тот, кто пересекает границу, доберётся до Глимминг-Холлоу?

Я не следила за дорогой, когда мы уезжали из гостиницы, но Рук, кажется, знает общее направление.

Чем глубже мы въезжаем в город, тем более нереальным всё кажется. Тишина такая полная, что каждый шаг Сэбил отдаётся эхом от окружающих зданий. Ощущение, будто мы в городе-призраке.

Волоски на затылке поднимаются, и меня пробирает дрожь.

Рук наклоняется ближе ко мне, его грудь прижимается к моей спине. Прикосновение тёплое, крепкое и успокаивающее.

— Как думаешь, сколько ещё? — спрашиваю я.

— Если я правильно помню, это следующая улица, но, думаю, нам стоит обойти сзади, просто на всякий случай.

Прежде чем нужная улица появляется в поле зрения, Рук направляет Сэбил налево, в переулок за «Красным Странником». В конюшне конюх выглядывает из-за тюка сена и сразу узнаёт нас.

— Мисс Гейл. Рук. Вам не следует быть здесь снаружи!

— Нас бросили в особняке провоста, — говорю ему, когда он берёт поводья Сэбил. — Мы добрались сюда так быстро, как смогли.

— Тогда вам лучше внутрь. Все двери заперты, так что придётся идти через служебный вход. Я покажу.

Он привязывает поводья Сэбил к кольцу и торопливо ведёт нас через боковую дверь на пыльный клочок лужайки. Оттуда он вытаскивает из брюк толстую связку железных ключей и останавливается у неприметной двери с задней стороны гостиницы. Он возится с ключом, металл звякает о металл, пока он в темноте ищет замок.

Наконец железные зубцы входят внутрь, и засов глухо щёлкает. Парень толкает дверь.

За ней только темнота.

— Заходите, — говорит он нам.

Рук подталкивает меня вперёд, и дверь захлопывается за нами, замок снова глухо щёлкает.

ГЛАВА 30

ДОРОТИ

Я протягиваю руки, пытаясь сориентироваться в тенях.