Во рту становится сухо, я горю изнутри.

Понимаю, что все это неспроста.

Всегда спокойно относилась к противоположному полу. В школе, в университете. Даже к отъявленным красавчикам. Сейчас же меня трясет до озноба. От каждого прикосновения, от взгляда, да просто от одного присутствия. Его присутствия.

Из-за этого вкус шаурмы я, конечно, не понимаю, а вот наблюдать, с каким сосредоточенным аппетитом ест такую же Загорский — одно удовольствие. И на удивление — зрелище эстетичное. Почти как хоккей.

Поджаренный лаваш вкусно хрустит. Широкие челюсти активно пережевывают горячую пищу, чтобы насытить пышущий силой организм.

Прикончив свою порцию, Ярослав вытирает губы салфеткой и смотрит в мою тарелку:

— Ты не любишь шаурму?

— Я… просто не голодна. Если хочешь, можешь взять мою.

— Уже наелся, — он выдыхает и как-то расслабляется.

Вдруг понимаю, что его раздражение, вполне возможно, могло быть связано с физическим голодом. Я после тренировок всегда хочу есть. Просто с ума схожу, пока еду до дома. У Бориса Сергеевича на кухне всем заправляет повар, а… чем питается Загорский?

Почему-то об этом никогда не думала…

Я натягиваю шапку и тепло прощаюсь с Эдом. Он приглашает заехать к нему ещё.

Когда мы выходим на улицу, снегопад усиливается. Это так сильно напоминает о детстве, что я останавливаюсь, запрокидываю голову к фонарю и ловлю губами снежинки.

— Что ты делаешь? — спрашивает Яр.

— Снежинки пробую. Как в детстве.

— В первый раз слышу.

— Да ладно? — я шокировано на него пялюсь. — А как же ловить на варежки самые крупные снежинки и разглядывать их неповторимые узоры, пока тебя везут на санках… Это ведь классика.

— У меня не было санок, — Загорский поднимает воротник повыше, бросает короткий взгляд на свой автомобиль и смотрит мне в глаза.

А я…. в шоке.

Не было санок?

А детство-то вообще было?

— Господи, как все печально, — закатываю глаза и хватаю его за рукава. — Хочешь, я научу тебя пробовать снежинки?

— Только если они не содержат мельдоний.

— Смотри… — задираю голову и выставляю аккуратный язычок. Скашиваю взгляд на Загорского и, наконец-то, пробую. — Для меня на вкус… похоже на родниковую воду. Теперь ты…

— Я не буду стоять, как болван с открытым ртом, Саша… — смотрит на меня с иронией.

— Да что здесь такого? Все так делают… — повторяю, стараясь поймать кончиком языком снежинку покрупнее.

— У меня есть идея получше…

Он обхватывает мои плечи и привлекает их к себе. Склонившись, соединяет наши губы и, улыбаясь сквозь поцелуй, облизывает язык.

— Мммм… — жадно забирает воздух носом и толкается глубже.

— Яр…

— Ш-ш-ш… Я пробую…

Мои ноги отрываются от земли. От соприкосновения тел будто током прошибает. Я сильнее вцепляюсь в крепкую шею, счастливо прикрываю глаза и наслаждаюсь своим первым поцелуем.

Первым поцелуем…

Потому что этот — по любви.

— Золотая! — окликает Константин Афанасьевич. — Ты вообще с нами?

Мои сладкие грезы рассыпаются как карточный домик.

Ещё и Владка больно пихает в бок.

— Да… — зло зыркнув на подругу, в агонии хватаю ручку и чувствую, как от страха в горле бьется сердце.

— Повтори мою последнюю фразу. — грозно обращается ко мне преподаватель.

По аудитории расползаются шепотки.

— Я отвлекалась, — хватаю пенал. — Вот… Карандаш подтачивала. Простите, пожалуйста. Последнее не записала…

— Тц-тц-тц-тц… — он качает головой. — Мы вас теряем, Александра! Как же мне не нравится, как вы себя ведете. С таким-то потенциалом…

— Да все в порядке, я перепишу лекцию и обязательно подготовлюсь к семинару. — больше даже себе обещаю. — Все будет хорошо!

Мое идеальное поведение вкупе со стремлением быть лучше во всем и перепрыгнуть всех в битве за бюджетное место обернулось против меня же.

— Уже и отвлечься нельзя. — ворчу, собирая принадлежности в рюкзак.

— Ты не заболела? — интересуется подруга.

— Я? — немало удивляюсь. — С чего вдруг?

— Ты странная стала. Будто беспокоит что-то…

— Говорю же, нормально все. — настаиваю.

После лекции зачем-то выбираю путь мимо деканата и попадаю прямо в руки к злющей Жозефине.

Я совсем про нее забыла… И про футболку, так и болтающуюся в моем рюкзаке в ожидании подписи Загорского — тоже.

— Сделала? — спрашивает она, прищуриваясь.

— Ещё нет, — неловко улыбаюсь.

— Ну я же просила…

— Я обязательно выполню вашу просьбу. — заверяю железно.

Она тут же смягчается.

— Может, все-таки «для Жозефины»? — заискивающе спрашивает.

Я смотрю на нее осуждающе.

— Поняла-поняла, — выставляет ладони и одну приободряюще сжимает в кулак. — Ну беги, Сашуля! Я в тебя верю!

Хоть кто-то.

От университета отъезжаю так быстро, что не успеваю попрощаться со всеми. Если честно, не хочется выслушивать бесконечный треп Владки. Единственный человек, с которым мне сейчас хочется искренне поговорить — моя тетя, но она находится далеко.

Припарковавшись возле дома Ярослава, достаю из бардачка купленную заранее косточку для Ови и достаю телефон. В моих контактах не так много имен. Все потому, что я… наверное, в общепризнанном значении скучная. Много учусь, занимаюсь спортом, иду к своим целям.

Сейчас в сравнении с сильными чувствами, которые я испытываю впервые, все это померкло. Враз. Будто искусственный свет выключили, а мою вселенную озарило солнце. Настоящее. Жаркое. С яркими лучами. От их жара моя кожа звенит.

Последние дни — клянусь — я не хожу. Я летаю. Ноги оторвались от земли ещё в тот вечер, когда после ужина шаурмой, Загорский повез меня обратно. И мы долго-долго целовались в его машине…

Это был лучший вечер, после которого он уехал на выезд в Москву, и я впервые следила за играми перед телевизором, трепетно и волнительно выискивая высокую фигуру с заветным номером «тринадцать» на спине.

Загорский он… в чем-то такой же. Я скрылась от людей за учебой и достижениями, он за напористостью и часто — лишней грубостью. Но со мной он не груб. Даже нежен…

В моих глазах Яр часто улыбается. И это выглядит бесконечно красиво.

В моих глазах.

Пальцы сами тянутся к контакту «Мамуля». Как-то так повелось. Своих тетю и дядю я называю мамулей и папулей. И это важно, будто имена эти — нарицательные. Потому что мама и папа у человека могут быть только одни. И я их всегда помню, но мамулю и папулю люблю больше жизни.

— Санюша! — мягко приветствует в трубку.

— Мамуля, привет! — я делаю голос веселым, а интонацию теплой. — Как у вас дела?

— Да все хорошо. Работаю потихоньку. Пациентов немного, но есть. Вот, на стационар взяла парочку.

— Собаки?

— Нет. Кошечки. А как твой Рыжик? Соблюдаешь все рекомендации?

— Ему гораздо лучше, одышка почти прошла. Скоро поедем на операцию. А… папуля как?

— Да что с ним будет? Лежит у своего телевизора целыми днями, на коляску-то сам сесть не может. Ждет меня с работы. Лекарства принимать отказывается.

— Все как обычно. Вредничает, значит, — грустно улыбаясь, вспоминая свой прекрасный Солнечногорск.

Город, где кошки выходят гулять из квартир, во дворах многоэтажных домов развешивают вкуснопахнущее порошком мокрое белье и хлопают пыльные коврики, а на улице ты каждую минуту останавливаешься, чтобы с кем-нибудь поздороваться.

— У тебя все хорошо? Учеба как? — она спрашивает.

Будто чувствует.

— С учебой все в порядке. Есть моменты… но я все исправлю.

— Я в тебе не сомневаюсь. Ты у нас умничка, Санечка. Вот вчера твою классную руководительницу встретила. Все за тебя рады…

— Спасибо, — я хмурюсь и выплескиваю свои эмоции: — Я влюбилась.

Мамуля замолкает. Кажется, немного шокирована.

— Влюбилась?

— Угу.

— Ну… это ведь прекрасно!

Я выдыхаю.

— Да… Прекрасно.

— И кто же этот молодой человек?