— Прекрасный театр! — сказал он напоследок, уходя.

Мы проследовали в гардероб, а затем уже одетые выскочили на улицу, как пробки от шампанского.

Сейчас сидим в машине и оба не торопимся уезжать.

Наверное, потому, что расставаться совсем не хочется.

Даже мне.

Четко решившей развестись…

— Какой идиот придумал показывать «это» в театре? — всё ещё ворчит Загорский, пока я смотрю на него… черт возьми, влюбленно.

— И правда. — опускаю солнцезащитный козырек и любуюсь своим отражением.

В глазах мерцают звезды, тушь немножко растеклась, губы предательски подрагивают.

Очень решительно ты настроена, Александра! С сарказмом рассуждаю про себя. Прямо впечатляет!

Яр не останавливается.

Ведет себя очень непривычно разговорчиво. Будто ненадолго забылся, и ему правда хочется что-то обсудить со мной.

— Или мужики — такой вымирающий вид, что на них, как в зоопарк поглядеть ходят?

— А что здесь зазорного?

— В смысле? — он поворачивается и смотрит на меня подозрительно.

— Мужчины же ходят в стриптиз. — отвечаю невозмутимо.

Вдруг ревную страшно. Не хотела бы я, чтобы наш спектакль оказался с женским составом.

Нечего ему там делать.

— Это другое! — злит меня ответом Загорский.

— Да ладно?

— Ещё скажи, что тебе понравилось… — подозрительно пялится.

— Ну… Как сказать… — отворачиваюсь, чтобы скрыть смешок.

— Пиздец тебе! — он ржет. Обхватив мою шею под волосами, притягивает к себе и разглядывает мою улыбку. — Понравилось тебе в театре, — выделяет. — Да?

Я дура.

Потому что складываю руки на широких плечах и облизываю пересохшие губы. Пересохшие — ведь он давно их не целовал. Целых десять минут.

— Понравилось? Ну? — бодается.

— Чего я там не видела?

— И чего?

— Ты — лучше. — скромно отвечаю.

— Сашка… — Яр резко вдыхает и снова меня целует, а я норовлю выпутаться из тесного захвата, потому что мой телефон сходит с ума в сумке на заднем сиденье. — Погоди… Яр…

Выныриваю из-под его руки и быстро отыскиваю мобильный.

— Да… — с шумом отвечаю.

— Саша! — обеспокоенно говорит мамуля. — Сашенька! Вы почему не берете? Мы звоним и тебе, и Ярику.

«Ярику»…

Загорский, услышав, морщится и отворачивается.

Но делает это с улыбкой. Довольной.

— Мы в театре были, мамуль. — тараторю, тоже улыбаясь в лобовое стекло. Мое отражение счастливое как никогда. — А телефон в машине. У меня такое платье красивое. — разглаживаю подол. — Я тебе фотографию отправлю.

— Ну молодцы… — она перебивает. Голос становится серьёзным. — У меня не очень хорошие новости, Сашенька…

Сердце ухает вниз.

— Что-то с папой?

— С папой все отлично. Он к операции готовится. А вот щенка вашего сегодня прооперировали и… в общем, все не очень хорошо, Саша. Боюсь, эту ночь не переживет.

— Как же так? — я закрываю рот ладонью и всхлипываю от ужаса.

— Будем надеяться на чудо.

— Я приеду завтра… — лихорадочно вспоминаю о своих планах.

— Мы приедем! — поправляет Загорский.

Я благодарно на него смотрю. У него тренировки. Дважды в день. А отпроситься у Болотова — настоящий подвиг.

— Ты звони, если что, мамуль.

— Обязательно позвоню!

После того как убираю телефон, оба молчим.

Весь смех и хорошее настроение сходят на нет.

— Я щенков этих как бракованных у заводчика взял, — говорит вдруг Яр и активно растирает лицо ладонями. — Хотел тебя разжалобить… Подруга твоя сказала, ты животных любишь.

— Владка? — шепчу.

— Угу.

— Вот коза.

— Нашел первый попавшийся номер в интернете. Купил. Там радовались, что всех троих забираю, но богом клялись, все здоровые. Думал, за породистыми щенками все гоняются. Быстро раздадим. Хорошее дело сделаю. Сделал… — выдыхает с присвистом. — Видимо, действительно, кроме хоккея я ни на что не гожусь…

Всё ещё думая об Ови, даже не понимаю смысла последних слов, а потом сглатываю слюну. Это же Борис Сергеевич так говорит. Его фраза.

Подавшись вперед, обнимаю пальцами жесткую щетину на любимом лице.

— Ты совсем да? — возмущенно и со слезами спрашиваю. — Совсем ничего не понимаешь?

— Что? — смотрит из-под опущенных ресниц.

— Ты же спас его! От верной смерти спас. Если бы Ови там остался, он бы уже давно был не жилец. Ты вспомни в каком состоянии, он был. Синюшный весь, задыхался. Ты вывалил кучу денег за обследование, потом покупал лекарства, ухаживал за ним. Я ведь все видела…

— Не я. Ты за ним ухаживала.

— И ты тоже. Почему ты не хочешь этого признать? Ови жив сейчас и борется за жизнь — только благодаря тебе! — коротко целую горячие губы и отстраняюсь. — Все только благодаря тебе! Потому что ты хороший человек!

— Это ты хороший человек, Саша…

Загорский трудно вздыхает.

Погладив меня по голове, целует в висок и смотрит на дорогу.

— Отвезу тебя домой… Завтра будем рано выезжать в Солнечногорск. Пристегнись.

Я отклоняюсь за ремнем безопасности и чувствую, как пульсирует кровь в висках.

Руки становятся влажными от волнения, а грудь стискивают одновременные сомнения и страхи.

— Не хочу домой.… - говорю я сдавленно и хрипло.

Но довольно четко, чтобы понять.

По лицу Загорского пробегает тень, но он ни на секунду не выдает своих эмоций.

А отвечает очень по-мужски.

Коротко, но емко.

— Понял.

Никогда так искренне не молилась, как той ночью, переживая за Ови.

«Боженька всемилостивый, помоги!» — просила, лежа в кровати Загорского и обнимая подушку, которая пахла его туалетной водой и гелем для душа.

Сам Яр, осторожно поцеловав меня перед сном, забрал комплект постельного белья и улегся внизу, в гостиной. Сначала я почувствовала легкое разочарование, потом — обиду, будто совсем ему не нужна, но быстро расставила все загулявшие мысли по местам.

Он ведь сказал: «Хочу, чтобы ты сама захотела стать моей».

Значит, просто не давит. Дал мне время.

Действует иначе.

Не так, как привык на льду — нахрапом.

Это дорогого стоит.

Ранним утром мы выезжаем в Солнечногорск и проводим там целых два дня, ухаживая за нашим Ови. Малыш совсем слабый, в каких-то трубках и ветеринарном воротнике, жалобно поскуливающий.

Эти дни до предела наполнены болью и страхом за маленькую душу, которую Бог зачем-то отправил нам двоим. Будто мы этого достойны — отвечать за кого-то, кроме себя.

Моя нервная система трещит по швам, но рядом Загорский, и он категорически не разрешает реветь. Говорит, что те, кто болеют — все-все-все чувствуют, а значит, предаваться унынию — это хоронить их раньше времени. В общем, ужасно эгоистично.

И я держусь. Не плачу.

А Яр подбадривает. В эти дни я впервые вижу в нем не известного хоккеиста Тайгу — наглого, бескомпромиссного и решительного. И не уже привычного мне Загорского — закрытого и хмурого. А партнера.

Самого настоящего партнера, на которого можно положиться.

А потом он рассказывает про маму…

Обрывками, фразами, иногда намеками. Даже паузами…

Делает это поздним вечером, когда мы засыпаем с приглушенным светом желтого ночника. В обнимку, лежа на моем диване.

И Ови тоже его слушает. Из специального бокса на полу.

— Это тоже она подарила? — аккуратно спрашиваю.

— Да. Она.

Положив голову на мускулистую грудь, тянусь к массивному кулону и посматриваю в сторону идеального пресса. На этот раз я не обрекла Загорского на голод и заказала пиццу заранее.

Касаюсь прямоугольного кулона, словно боюсь обжечься. Жду реакции. Мышцы под щекой напрягаются, бьющееся как метроном сердце, кажется, пропускает пару ударов.

— Можно мне посмотреть? — приподнимаюсь и, уткнувшись в твердое плечо подбородком, рассматриваю мужественные черты лица.

С губ Яра слетает:

— Смотри.

Отыскиваю телефон под подушкой, включаю фонарик и разглядываю поближе, проглатывая эмоции. Их так много, что вот-вот взорвусь. Сердце трепещет. Почему-то уверена, что кроме меня, Ярика, Юлии Загорской и ювелира, этот механизм никто не открывал.