Меня сносит волной из удовольствия. Раз за разом, едва он делает это снова.

Я обхватываю темную голову руками и вздрагиваю всем телом. Пытаюсь сдерживать крики и стоны, рвущиеся наружу, но делаю это, мягко говоря, бездарно, потому что комната заполняется звуками моего наслаждения.

Теперь я не думаю о том, как его ненавижу. Просто не могу.

Для меня это больше, чем секс. Больше, чем все, что у меня в этой жизни есть.

Крепко зажав виски Загорского ногами, я вибрирую и выгибаюсь от салюта, происходящего внизу живота ровно в тот момент, когда из коридора доносятся куранты. Там за окном, тоже сразу же взрывают салюты, но наш мне определенно нравится больше.

Яр вытирает губы, безумно смотрит на меня, спускает стринги ниже и избавляется от боксеров. Я с каким-то странным, извращенным удовольствием рассматриваю его обнаженного.

Клянусь, если бы я послушала Бориса Сергеевича и пошла на курсы скульптурного мастерства, на которых он довольно долго настаивал, первое, что я бы сотворила — это изваяние собственного мужа. Почти бывшего.

— Яр, — снова принимаю вес его тела и обвиваю шею руками.

— Сегодня ты уверена? — он пытается отследить малейшие изменения на моем лице.

— Да! — я немного смущаюсь и прикрываю глаза в ожидании резкой боли.

Хочу, чтобы он стал моим первым. Пусть не единственным.

Хочу его запомнить. Вот таким.

Пахнущим мужским гелем для душа и какой-то мазью.

Навсегда хочу его запомнить.

С тем, как тяжелый, твердый ствол вторгается в тесное пространство, действительно приходит боль. Но не такая отчетливая, как я себе напридумывала. Сначала мне невероятно дискомфортно. Хочется скинуть Яра с себя и избавиться от распирающего ощущения.

Потом стальные мужские бедра плавно впечатываются в мои.

Ещё и ещё.

Снова и снова.

Раскачиваются.

Между нами становится влажно, кожа покрывается липкой испариной, а взгляды скрещиваются намертво и всецело. Я подаюсь к нему всем телом. Прилипаю. Яр соединяет наши лбы и шумно дышит, наращивая темп.

Потом целует.

Рвано, жадно, даже пьяно.

— Пиздец… — бесконечно чертыхается, когда резко выходит из меня.

Белые капли стреляют на мой подрагивающий плоский живот.

Я опираюсь на локти и с интересом замечаю, как выглядит истинное удовольствие Ярослава Загорского, которое он не может скрыть. Его мрачное лицо светлеет, вены на лбу напрягаются, а с губ срывается густой и продолжительный стон, сменяющийся одышкой.

— Сейчас. Я тебя замарал, прости. — говорит он, оборачиваясь и хватая полотенце.

Вытирает свои следы и с шумом опускается рядом.

Я… отворачиваюсь.

Потому что не знаю, как должна себя вести.

— У тебя кровь, но ее совсем немного. Я читал, что такое бывает в первый раз. — говорит Яр, прижимаясь всем телом.

Он читал, как лишить меня девственности?

— Как ты себя чувствуешь, Саша? Не сильно я? — будто бы беспокоится.

— Нормально… А как… твое колено? — смущаясь, тихо вспоминаю. — Травма серьёзная?

— Фигня. Я пока на обезболах. Сойдет.

Молчим.

— Это ничего не значит. — говорю я, пытаясь скинуть его руку.

— Для меня — значит. И что с твоими волосами, Учебник? — Яр расслабленно спрашивает и продолжает ласково поглаживать мою талию. — Забыла с утра сунуть пальцы в розетку?

— Дурак… — Я умиротворенно вздыхаю и прикрываю глаза.

Тело легкое, похожее на облачко. Ни ног, ни рук не чувствую. Одна сладкая вата. И в голове тоже.

Где-то там, за пределами пустой базы, люди вовсю празднуют Новый год, бесперебойно запускают громкие фейерверки, а наш салют уже отгремел, и на душе осталось странное, щемящее чувство неправильности произошедшего.

Тесно прижавшись сзади, Загорский ведет кончиком носа по моей шее.

— Мне…. нравятся твои кудряшки, — признается тихо.

Словно это тайна, которую не должна знать ни одна душа.

— Теперь придется их отрезать.

— И ты нравишься, Саша. Очень.

Я закусываю нижнюю губу, чтобы не пустить слезу, и вжимаюсь виском в теплую руку, заменяющую мне подушку.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я совершаю попытку встать. Может быть, час или больше? Яр глухо стонет, но, видимо, под действием обезболивающих не просыпается.

Переворачивается на живот.

Медленно встаю на холодный пол босыми ногами и привожу себя в порядок с помощью того же полотенца. Затем нахожу платье, колготки и белье. Блестки снова цепляют бледный свет. Шубу накидываю на плечи. Подхватываю сапоги.

Перед тем как уйти, оборачиваюсь и подхожу к Яру на цыпочках. Мое дыхание учащается, когда я снимаю кольцо и секунду держу его на раскрытой ладони.

Маленький теплый ободок с желтым камушком, который я так полюбила.

Символ брака, что так много для меня значил, но для Загорского не имел ровно никакого значения.

— Ты мне тоже понравился! — шепчу, рассматривая темный затылок и мерно поднимающиеся от вдохов и опускающиеся от выдохов плечи. — Сильно понравился.

Я кладу кольцо на тумбочку.

Почти беззвучно.

— С Новым годом, Тайга, — шепчу, вытирая набежавшие слёзы. — Будь счастлив в этом году. И вообще… всегда будь счастлив!

Ярослав

Первая реакция на сон — «охренеть, твою мать». Хочется все разглядывать, с непривычки вникать. Обычно я как-то без них, а может быть просто не запоминаю? Раньше думал, что особенный. Ну не снится ничего! Что сделать?

Потом невролог на спортивной комиссии разъяснила: сны снятся всем, но что-то там у меня в префронтальной коре происходит, и они навсегда остаются в подсознании. Да и жизнь слишком активная: ежедневные спортивные нагрузки и постоянная цель перед глазами не дают никакой надежды воображению.

Сны любят тех, кто занимается самоанализом. Меня — не любят. Разбираться не стал. В хоккей это играть никак не мешает, а все остальное мало меня интересовало.

Отсюда шок, который я испытываю, ещё не проснувшись. Тело ощущается как кусок ваты со слабыми руками и ногами. Мышцы словно атрофированы. Вокруг вода. Много синей воды

Мне снится, что я застрял в сетке, которой обычно оборудованы хоккейные ворота. Или она рыбацкая, потому что с другой стороны — буквально в метре — из сети пытается выбраться рыба. Да-да.

Самая настоящая живая рыба.

Маленькая, активная, напуганная пленом.

Ещё и золотая…

Я решаю во что бы то ни стало ее спасти, но оторванные нити цепляются за мои конечности и больно впиваются в шею. Дергаюсь, но только сильнее запутываюсь. Каждое движение словно делает хуже. До того, что уже и вдохнуть не получается.

Пальцы вязнут в узлах.

Перед глазами все размывается, проваливается, а потом я вижу… маму.

Мою маму. Живую и здоровую. Без синяков под глазами и без платка. Она сидит на берегу, в своем любимом рабочем фартуке и со свойственным ей вдохновением работает с будущей скульптурой.

Солнце светит так, что щурюсь. Может быть, это… слёзы?

Даже во сне понимаю, что об этом лучше не думать.

— Ярик, пришел? — спрашивает мама и широко улыбается. Своей улыбкой, которую я забыл. — Я беспокоилась, что не придешь. Папа погорячился, не держи на него зла.

— Мне на него все равно. Я к тебе пришел. — опускаюсь на газон и долго на нее смотрю, прекрасно осознавая, что все сон и от этого ещё сильнее боясь пошевелиться.

Правда, долго это не длится. Мама снова размывается, а на сердце приходит какая-то светлая грусть. Будто с ней там, на небе, все хорошо и ей у Бога вообще… лучше?

А мне лучше здесь.

На Земле.

В нос проникает яркий аромат манго, а в колене вспыхивает такая резкая боль, что я по-стариковски пизжу в тишину:

— Как же больно, блядь!

Прислушиваюсь, надеясь, что Золотая как-то отреагирует.

Потом сквозь неприятные ощущения (по хрен на колено, Авдеев вон вообще по реновации себе новое вставил) улыбаюсь, как дебил, и прижимаю к себе…. подушку.