Потому что у Юлии оказывается мое лицо…

Сомнений нет — это я.

— Боже! — сглатываю нервно и касаюсь пальцами масляного холста.

В голове шум, пульс разгоняется на максималках и… останавливается, а я падаю в бездну от пронизывающего ужаса.

— Красиво, правда? — слышится спокойное за спиной.

Я резко оборачиваюсь и осматриваю холеное лицо Бориса Сергеевича. Очки в золотой оправе поблескивают, волосы того же цвета, что и у Яра, но посеребренные у висков зачесаны назад. Деловой костюм выглядит дорого и представительно, туфли начищены до блеска.

Сжимаю кулаки, потому что такому бы точно поверили, что его сын сошел с ума. Поверили бы и закрыли Яра навсегда, лишив его хоккея и счастливой жизни.

— Красиво, — отвечаю, отворачиваясь и сохраняя полное спокойствие, хотя сердце колотится о ребра. — Но это не я…

— Ты. И это все твое… — проходится вдоль стены. — Тем самым я продлил Юле жизнь. Она сама меня к тебе привела. Позвала меня в Солнечногорск уже после смерти. Там я встретил тебя. Глазам своим сначала не поверил. Сходство колоссальное, это судьба.

— Вы придумали все. — пожимаю плечами и прячу ладони в карманы, чтобы мое волнение было не таким заметным. — Мы всего лишь схожего типажа. Волосы немного похожи, возможно, фигура, но я гораздо крупнее.

— Так мне даже больше нравится, — он холодно улыбается.

— Мы с ней разные. Это бред… — настаиваю небрежно.

— Вы — словно одно целое. Обе невероятно чистые душой…

— Я — нет.

— Обе любите теннис… — смотрит на меня снисходительно.

— Я — нет.

— Вам обеим нравится скульптура…

— Да с чего вы взяли? — я хохочу и озираюсь, ища камеру и в этом зале.

— Ее здесь нет. — низко произносит, но я делаю вид, что не понимаю, о чем он.

— Терпеть не могу скульптуру.

— И духи. — пожимает плечами. — Вспомни, как тебе понравились ее духи?

— Ужасный запах. — закатываю глаза. — Будто старухи…

— Молчать! — он неожиданно вскрикивает и подается вперед, но я остаюсь стоять на месте.

В его глазах одержимость.

— Лучше молчи. — поправляет лацканы пиджака.

— Я ведь все делала, чтобы вам угодить. Улыбалась, была тихой, умненькой и кроткой. Соглашалась с каждым вашим словом, занималась теннисом и говорила о скульптуре. На самом деле я все это терпеть не могу…

— Ты много себе позволяешь сегодня. — резко останавливает.

— А вам нравятся послушные? Такие, какой была она? — оборачиваюсь на портрет. — Женщина, которая выставляла из дома собственного ребёнка в угоду вашему больному воображению?

— Это он всегда был больным. Ребёнок, который домогался мате…

— Господи, заткнитесь! — не выдерживаю.

— Не разговаривай со мной так.

— А то что? — смеюсь. — Будете пичкать меня лекарствами, чтобы засунуть в психушку?

Он вдруг удивленно прищуривается.

— Он тебе сказал?

— Или выставите из дома?

— Проклятый щенок. — цедит сквозь зубы.

— Я сама уйду. — произношу холодно.

— Ты не сможешь. Такая же, как она. Ты и есть она.

— Бред! — смеюсь и резко подаюсь влево, когда он набрасывается с расстояния двух метров.

Уходя по касательной, роняю скульптуру в виде вазы.

Она рассыпается вдребезги.

Следом за ней валится другая.

— Что ты творишь? — Борис Сергеевич догоняет, но с каждой новой разбитой работой своей жены будто слабее становится. — Прекрати! — страшно нервничает. — Ненормальная.

— А вот ещё одна! — бросаю статуэтка прямо в портрет, который с грохотом падает на пол. — Вот!

— Ты больная… Идиотка! — он хватает меня за локоть и встряхивает так, что у меня звезды перед глазами летают. Весь мой азарт сходит на нет. Страшно до ватных ног становится.

Озирается, осознавая масштаб бедствия, и ещё раз трясет.

— Вот уж точно — идиотка. И я идиот. Ты совсем не похожа на нее. Моя Юля никогда бы такого не устроила. — сжимает руку до острой боли.

Я вскрикиваю и сжимаю губы. Это моя тактическая ошибка, потому что мы будто меняемся местами.

Теперь я жертва, а он — агрессор.

— Тупая идиотка. Такая же, как мой сын. И как я раньше не заметил. — Борис Сергеевич приближается ко мне и со всей силы ударяет об стену.

Я медленно съезжаю по ней, оседая на пол и всхлипывая от боли. Прикрываю голову руками от нового удара, как слышу громкое рычание и мужской крик. Вместе с ними в зале появляется Яр.

— Блядь, отойди от нее, урод.

Не сказав ни слова, он откидывает отца в сторону, будто мешок с чем-то тяжелым, и быстро склоняется передо мной.

— Ты как? — обхватывает мои влажные щеки и смотрит на меня обеспокоенно.

В том же пуховике и своей шапке.

Все тот же. Мой.

Только побитый. Видимо, сражался с охранниками там внизу.

— Нормально. — я зажмуриваюсь и рыдаю.

Потому что так боялась, что он не успеет, но так хотела решить все сама. И у меня почти получилось.

— На хрена ты сюда пошла? — он спрашивает у меня, как у дурочки, и помогает подняться.

— Не знаю.

— Ну и какой ты после этого Учебник? — мажет по моей щеке губами и оборачивается к Борису Сергеевичу, останавливая взгляд на разбитых скульптурах… и моем портрете. — Это что ещё за херня?

Смотрит на отца, кажется осознавая, к чему именно он меня готовил.

— Яр… Любимый… — тяну пуховик на себя, но… боже, я бы не смогла его остановить, даже если бы закричала.

— Выйди, там меня подожди.

— Яр…

— Саша — там.

В Загорского будто бес вселяется. Забрало падает. Глаза бешеные, спортивное тело напряжено, реакция моментальная. Он нападает на отца со своими огромными кулаками и бьет его по лицу до брызг крови.

Раз, второй, пока тот не упирается в стену и не просит его остановиться, сложившись пополам.

— Пожалуйста, хватит! Пожалуйста! Я тебя умоляю… — пытаюсь его остановить.

С ужасом наблюдаю из-за двери, как Яр склоняется и, схватив Бориса Сергеевича за пиджак, выпрямляет его тело, упирает в стену.

Прямо в окровавленное лицо со сломанными очками говорит:

— Больше никогда не приближайся к моей семье. Понял?

Борис Сергеевич молчит.

— Сына у тебя нет и никогда не было. Как и у меня отца. Это конец.

Я больше не чувствую ничего, кроме слез, которые катятся по моим щекам.

— А если приблизишься, я дам показания против тебя. Вспомню всю хуйню, которую ты творил с самого начала.

— Ты этого не сделаешь… — цедит отец. — Не будешь позорить себя.

— Ради тебя уж постараюсь! — с силой толкает его.

— Уб-лю-док!

Пораженческий голос.

Вдруг жаль его становится. Он ведь болен. Болен и слаб. Я только сейчас поняла, что поэтому ни разу не заметила ничего неладного. Опасности от него не чувствовала.

Слабый.

И больной.

— Уб-лю-док! — повторяет.

— Нет. Сын ублюдка! — Тайга стягивает с шеи кулон, выкидывает его в ноги к отцу и склоняется над его ухом: — Я отдал все, что принадлежало маме. Больше терпеть тебя не стану. Если когда-нибудь увидишь меня на улице, беги!

— Пошел вон. И ее забери. — харкает кровью.

— С удовольствием!

Слышу, как Яр отталкивает отца и тот с глухим стуком падает на пол, слышу блеяние и стоны, шаги по битому в крошку гипсу…

Это действительно конец… Тот, что уже давно должен был случиться, потому что Борис Сергеевич никогда не изменится. Мне бесконечно жаль, что у Ярослава так все случилось в жизни, но этот нарыв должен был лопнуть.

Надо было избавиться от него.

Невозможно строить свою жизнь на выжженном поле, которое сгорело дотла. Чтобы получилось что-то годное, надо его переворотить и удобрить почву для будущего сада. Первое Яр сделал только что сам, второе — я обязуюсь взять на себя.

Превратить сожженную массу в ресурс — отныне моя задача.

Крепко взявшись за руки, мы выходим из здания на заснеженную улицу вечернего города и идем к машине.

— Прости меня. Пожалуйста… — я останавливаю его и тесно прижимаюсь к груди. — Я так тебя люблю, Загорский!