Вернисаж ещё не открылся, но перед нами с Сержем услужливо распахнули дверь.

— Рад приветствовать, ваше сиятельство. — Долговязый мужчина, на шее которого вместо галстука красовался яркий шейный платок, склонился в поклоне. — Господин Тягилев пока не прибыли, но…

— Ничего, я подожду. Дорогу знаю, не провожай.

Серж показал распорядителю ключ. Мужчина кивнул. На завёрнутую в плед клетку, которую я держал в руках, он смотрел с нескрываемым интересом.

— Ящик с картинами, — небрежно пояснил Серж. — Мой друг получил их в счёт карточного долга. Желает оценить.

Распорядитель снова одарил нас поклоном, и мы прошли через увешанный полотнами зал к другому входу, отгороженному портьерами.

За портьерами находились двери в кабинеты. Серж уверенно отпер одну из них.

— Проходи, Миша. Располагайся. — Он кивнул на кресла, стоящие у окна. — А я ухожу, как обещал. Сюда никто не заглянет до самого вечера.

— Ещё раз спасибо тебе! Очень выручил.

Мы прощались, когда из-под пледа вдруг раздался зычный, решительный «мяв», совмещённый с зевком.

Барсёнок проснулся. Надо снять плед, иначе покоя он мне не даст, так и будет мяукать.

— Да что там у тебя⁈ — изумился Серж.

Я со вздохом размотал покрывало.

Трубецкой и барсёнок уставились друг на друга — один ошеломлённо, другой насторожённо, как осматривал каждого нового человека. Вскоре, впрочем, барсик потерял интерес к двуногому, зевнул, перевернулся на спину и принялся играть в воздухе лапами.

— Ну, Миша, ты даёшь, — пробормотал Трубецкой. — Слыхал я про экзотические подарки барышням, но чтоб такое…

— Он дрессированный, — заверил я. — Вреда не причинит.

— Да это я не сомневаюсь. Чтоб у тебя, да не дрессированный! — Серж рассмеялся непонятно чему. — Ладно, пойду. Расскажешь потом, как отреагировала Елизавета Фёдоровна.

Он со смехом удалился.

А я принялся ждать, пока откроется вернисаж и приедет Лиза. Как задремал — сам не заметил. Проснулся от осторожного стука и подскочил к двери.

— Михаил Дмитриевич!

Лиза бросилась ко мне. Я запер дверь за её спиной и схватил княжну в объятия.

Поцелуй случился как-то сам собой. Так, словно иначе и быть не могло.

— Михаил Дмитриевич… — пробормотала Лиза, когда нашла в себе силы отстраниться от меня.

— Я соскучился, — прошептал я.

— Да, я тоже! Каждый день думала о вас.

Лиза снова прильнула ко мне.

— Мяу! — раздалось из клетки.

Лиза вздрогнула.

— Боже мой. Что это?

— Подарок, — пробормотал я. — Не бойтесь, он очень ласковый! Он…

— Ах, какое чудо! — всплеснула руками Лиза и подбежала к клетке.

Барсёнок снова мяукнул, заинтересованно глядя на княжну. Потом он просунул между прутьями лапу, словно здороваясь. Лиза её осторожно погладила.

Я открыл клетку, вытащил барсика и подал Лизе.

— Вот. Это вам.

Лиза опустилась в кресло, восхищённо глядя на котёнка. Он немного повозился и свернулся клубочком у неё на коленях.

— Он, конечно, ещё подрастёт, — пробормотал я. — И он немножко своенравный, но…

— Спасибо, Михаил Дмитриевич! — Лиза подняла на меня сияющие глаза. — Я никогда в жизни не получала такого подарка. Где вы раздобыли это чудо?

— Ну… Это, можно сказать, наследство.

— Наследство?

— Да. Достался мне от одного шпиона, резидента английской разведки.

Лиза рассмеялась.

— Ох, вам бы всё шутить! — Она взяла меня за руки. — Грустно об этом говорить, но у меня всего полчаса. Когда Агнесса Леопольдовна постучит в дверь, нужно будет идти, иначе моё отсутствие вызовет подозрения.

— Да-да, я понимаю. Как вы съездили в Кисловодск?

— А вы — в Самарканд? Что там было, расскажите скорее!

Мы принялись болтать, то и дело перебивая друг друга и заливаясь счастливым смехом.

— Никогда не думала, что полчаса — это так безбожно мало, — пробормотала Лиза, когда Агнесса Леопольдовна постучала в дверь. — Пообещайте мне, что мы скоро снова увидимся!

— Непременно увидимся. Я что-нибудь придумаю.

Выйдя из кабинета, Лиза объявила, что приобрела несколько картин, и попросила Агнессу Леопольдовну отдать распоряжение шофёру, чтобы подал машину к заднему крыльцу.

Подойдя к окну, я смотрел, как обалдевший шофёр ставит в машину клетку, а Лиза с барсёнком на руках садится рядом. Агнесса Леопольдовна хлопотала вокруг, что-то взбудоражено говорила княжне, но та не слушала.

Перед тем как автомобиль тронулся, Лиза обернулась, увидела в окне меня и расцвела в счастливой улыбке, прижимая к груди пушистый подарок.

Оставшиеся дни отпуска, предоставленного Коршем, у меня заняла поездка в вотчину Зубова.

— Ты гляди! — восхитился Григорий, когда мы въехали в Калужскую губернию. — Никаких ухабов! Хоть балы на этой дороге устраивай.

«Вот что значит вовремя проведённая трудотерапия», — прокомментировал довольный Захребетник.

Соскучившиеся и изрядно подросшие Лука и Леночка висели на мне, Николай Теодорович растроганно гудел, Зубов, чтобы скрыть волнение, подкручивал усы, а экономка Федора Степановна то радовалась нашему воссоединению, то принималась утирать слёзы — оттого что придётся расставаться с детьми.

Прощаясь, я пообещал, что непременно привезу их на рождественские каникулы.

В Москву мы вернулись поздно вечером. Дети по дороге уснули, мы с Зубовым отнесли их в комнаты Ирины Харитоновны и уложили в кровати.

Я поднялся к себе, предвкушая долгожданный отдых — поездка оказалась хоть и приятной, но слишком уж наполненной суетой. И не успел раздеться, как в дверь постучали.

— Мишань! — позвал Зубов. — Там к тебе пришли.

От авторов:

Второй омнибус (4–6) Человека государева выходит в бумаге https://author.today/post/928510

Спустившись вниз, я недоуменно уставился на крупного человека в длинном сюртуке, затаскивающего в нашу гостиную фанерный ящик.

— Михаил Дмитриевич Скуратов? — взглянув на меня, пробасил он.

— Да, верно. С кем имею честь?

— Кемеровские мы, — объявил человек. — Ипатий Семёнович Ремезов.

Он прижал к себе ящик одной рукой, другую протянул мне.

— Рад знакомству. А…

— Куда ставить-то? — кивая на ящик, перебил меня Ремезов.

— Прошу прощения, но для чего это ставить здесь? — удивился я. — Что там у вас?

— Как — что? Гостинцы, — встречно удивился Ремезов. — Балычок, вяленая рыбка, алтайский мёд, орешков кедровых два фунта. Потом, значит, оленина, медвежатина, наливочка. Рябиновая есть. На клюкве, на морошке…

— Ух ты! — восхитился Зубов, наблюдающий за нами с лестницы. — Наливочка — это хорошо. Да и балычок с олениной…

— Погоди, Гриш. Господин Ремезов! Вы меня ни с кем не путаете? Я не жду никаких гостинцев.

— Да как же это не ждёте? — Ремезов, как мне показалось, обиделся. — Нешто вы думали, что мы такого душевного человека, как вы, без благодарности оставим?

— Какой благодарности? — заинтересовался Зубов. — Миша, ты что, опять кого-то спас?

— Да погоди, говорю, — отмахнулся я. — Господин Ремезов, извольте объясниться. На всякий случай хочу предупредить вас, что дача взятки должностному лицу в какой бы то ни было форме…

— Да что вы такое говорите, господин Скуратов! — Ремезов обиженно всплеснул свободной рукой. — Какие там ещё формы? Просто душевная наша благодарность от кемеровской общины за Яшку-дурачка.

— За Яшку?.. Ах, вот оно что, — сообразил я. — Вот вы откуда взялись!

— Да-да, — закивал Ремезов.

Присмотревшись к нему внимательнее, я понял, что сходство в чертах этого крупного черноволосого мужчины и молодого Якова Чернова определённо прослеживается.

— Вся община вам кланяется, многоуважаемый господин Скуратов, — торжественно объявил Ремезов и, половчее перехватив ящик, попробовал изобразить поклон. — А особенно — кум мой, Яшкин папаша Чернов Адреян Тимофеевич. Он у нас человек из самых серьёзных, лесопилку держит. И старшие сыновья в него пошли. Да и младший, Яшка — парень так-то ничего себе, справный. Только, понимаешь, как ударила ему в голову эта Машка Свонкина, царство ей небесное, так он от рук и отбился. Аж в Москву за ней укатил и, кабы не вы, на каторгу бы пошёл. Благодарим, стало быть, за то, что вы для него сделали.