— Нет! — взвился Федька. — Кукиш ему!

Он резко повернулся к Стрешневу.

Гориков охнул. А я кивнул.

Когда преемник дяди произнёс фамилию, которую носила Варвара Филипповна, мне стало ясно всё.

Стрешнев, как и обещал Федька, начинал приходить в себя.

— Наденьте на него наручники, Арсений Степанович, — попросил я. — Лишним не будет.

— Господин Гориков, что вы себе позволяете? — пробормотал Стрешнев, обалдело глядя на наручники. — Где я нахожусь и как сюда попал? Кто этот господин? И этот человек? — Стрешнев перевёл взгляд на Федьку. — Я его знать не знаю! Он напал на меня!

— Паршивый из вас актёр, Илья Митрофанович, — с отвращением проговорил я.

И едва успел схватить за шиворот Федьку, который, яростно взревев, бросился к ненаглядному сыну Варвары Филипповны с явным намерением перегрызть ему глотку.

— Пусти! — Федька дёргался в моих руках. — Я ему!… Я его!… Знать он меня не знает, ишь!

— Рассказывай, как было дело, — приказал я.

— Да как… Всё вы верно сказали, ваше благородие. Освободился я. Домой вернулся, зажил потихоньку. А месяц назад припёрся ко мне этот аспид, — Федька кивнул на Стрешнева. — Да начал петь! Дескать, пока я на каторге гнил, Егоров, который меня туда отправил, как сыр в масле катался. И ещё сто лет проживёт — горя знать не будет, вон какой важный по городу гуляет. У него особняк да прислуга, а я в лачуге горе мыкаю. И, дескать, кабы денежки Егорова мне достались — тому, у кого этот волк самые наилучшие молодые годы отобрал, было бы только справедливо. Я поначалу и слушать не хотел! Говорю: ты, барин, в своём ли уме? Ежели Егоров меня двадцать лет назад в бараний рог скрутил легче, чем пальцами щёлкнул, когда я молодой да сильный был, нешто сейчас я с ним сладить сумею? А он поёт: сладишь, Феденька, сладишь! Я ведь, сам знаешь, в Москве проживал. Знакомства там завёл интересные. Я тебя научу, куда пойти и что сказать, чтобы сила твоя колдовская выросла. И дальше я тоже всё придумал. Тебе и делать ничего не придётся! Всё, что надо, — смастерить одну штуку, которая Егорова убьёт. Да так, что ни один сыщик не подумает, будто это убийство. Мне знающие люди точно говорили, что такие штуки бывают. Егоров помрёт, наследство мне достанется — ты ведь знаешь, мы с ним родня, — а я с тобой поделюсь. Денег у старика куча, заживёшь ты, Федя, припеваючи! Особняк себе выстроишь не хуже, чем у Егорова. А в такой дом за тебя и замуж пойдёт любая, не поглядит, что каторжный. Выберешь себе невесту самую наилучшую! Старику один чёрт помирать, а так он своим богатством с тобой поделится. С тем, кого осудил невинно…

— Невинно? — переспросил я.

Федька отвёл глаза.

— Вот так всё и вышло, — закончил он. — Ловушку я смастерил, отдал ему. На другой день узнал, что помер Егоров. Подождал, покуда его похоронят, да пришёл своё требовать. А этот гад говорит: нету денег, жди!

— Ясно. А сюда ты Стрешнева зачем притащил?

— Дак чтобы не сбёг! Я на него порчу навести хотел. И снял бы только после того, как расплатится.

Я покачал головой.

— Эх, Федя-Федя! Да неужто ты думаешь, что он другого колдуна на нашёл бы, который порчу снять может? Не собирался Стрешнев с тобой расплачиваться. Припугнул бы, что ловушка — твоих рук дело, и доказать это ничего не стоит. Стало быть, ты её старику и подложил, чтобы отомстить. А он в стороне стоял и знать ничего не знает.

— Между прочим, это именно так, — откашлявшись, встрял в разговор Стрешнев. — Сударь, право слово — я с вами не знаком и понятия не имею, отчего вы решили поверить выдумкам этого бандита. Однако выглядите вы человеком разумным, и я уверен, что как только вы достаточно разберётесь в предмете обсуждения…

— Смею заверить, сударь, я разобрался в нём более чем достаточно. — Я встал напротив Стрешнева, холодно глядя на него. — С вами мы действительно не знакомы, но, полагаю, вы догадываетесь, кто я такой. С дядей мы общались тесно. Других родственников, кроме него, у меня нет… Не было. И будьте уверены — я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу вас болтающимся в петле.

Стрешнев вздрогнул.

— Суров барин, — обронил Федька.

— Вы ничего не докажете! — взвизгнул Стрешнев.

— Я докажу, — подал голос Гориков. — Я здесь, Илья Митрофанович, не для красоты стою и на слух не жалуюсь. А моё слово в этом городе, полагаю, что-то да значит.

Стрешнев как будто только сейчас вспомнил о присутствии Горикова. Он побледнел и забормотал:

— Я находился в отчаянном положении, господа, поймите! Долги! Меня буквально преследовали кредиторы. Я вынужден был вернуться в дом матери — бедной вдовы, страдающей из-за моих бедственных обстоятельств! Да неужто вы не понимаете, что разлука с единственным сыном её убьёт?

— Я понимаю одно, — с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить этого слизняка, проговорил я. — Неграмотный колдун, которому дядя двадцать лет назад присудил каторгу, — существо во много раз более честное и благородное, чем ты.

По ночному городу мы шли пешком. Об извозчиках в этой его части в это время суток не стоило и мечтать.

Стрешнев то принимался рыдать и умолять о прощении, то сулил нам с Гориковым несметные богатства. Мне это надоело. Я подал знак Принцессе. Она подошла к Стрешневу и взяла его зубами за запястье.

— Ещё одно слово — и зубы собака сомкнёт, — предупредил я.

Стрешнев испуганно замолчал. Федька за всю дорогу не обронил ни слова, шагал молча и угрюмо.

Обоих арестантов мы сдали в полицейский участок — в местном управлении Коллегии собственных помещений для этого не было.

На дверь камеры Гориков наложил магическую защиту. А я отправил телеграмму Коршу — сообщил, что дядя убит, убийца мною арестован и передан тамбовскому управлению.

— Не беспокойтесь, Михаил Дмитриевич. От петли Стрешнев не уйдёт, — заверил меня Гориков, когда мы с ним, покончив с бумажной волокитой, шли домой. — Для меня ведь это тоже дело чести! Сколько лет я под началом Николая Никаноровича служил.

— Верю, — кивнул я. — Как раз хотел попросить вас: не выпускайте дело из своих рук. Не передавайте его Кудлатову.

— Кудлатову? — удивился Гориков. — А кто это?

Арсений Степанович смотрел на меня спокойно и простодушно.

— Что за Кудлатов?

— М-м-м… Это чиновник из Госуправления, — обтекаемо ответил я. — Мне отчего-то казалось, что вы должны быть знакомы.

— Нет, простите. — Гориков покачал головой. — Никогда не слышал об этом господине. Вы с ним, должно быть, в Москве встречались, а в тамошнем управлении больше сотни чиновников.

Я был уверен, что он меня не обманывает, — никакого Кудлатова совершенно точно не знает.

«Дела, — Захребетник присвистнул. — То есть что у нас получается? Что чиновник из Госуправления, прибыв сюда, в местное представительство даже не зашёл? При том, что архив твоего дяди ему нужен до зарезу, но оказался не по зубам, а управление — единственное место, куда он может обратиться за содействием?»

«Получается так».

«И что это значит, по-твоему?»

«Это значит, что Корш не ошибся, — пробормотал я. — Кто-то в Госуправлении ведёт свою игру! Навряд ли сам Кудлатов, этот дуболом не выглядит человеком, принимающим решения. Он пешка, ему всего лишь поручили забрать архив. С заданием Кудлатов не справился и, по всей видимости, отбыл в Москву за подкреплением. Торопиться его поручителю некуда — он ведь не знает, что архивом интересуется ещё и Корш».

«Жаль, что Кудлатова мы упустили. Можно было бы вытрясти имя того, по чьему поручительству он работает».

«Чтобы Корш мне потом голову оторвал за самодеятельность? Нет уж. Это его операция, и я в неё полезу, только если он прикажет. Завтра прямо с утра пойду на телефонный узел и доложу о Кудлатове Коршу».

«Коршу неплохо было бы ещё и доложить, что архив найден и он у тебя», — проворчал Захребетник.

«Да уж. Это тоже не помешало бы».