В списке Затворского было тридцать фамилий с указанием места жительства и с краткой характеристикой. Тех, кто был на виду, трёх травников и двух мастеров-амулетников, я отправил проверять близнецов и Соболева. Строго приказав действовать скрытно, не устраивать самодеятельность и не пытаться арестовывать или допрашивать. Просто узнать, на месте ли, посмотреть, нет ли следов чёрного колдовства. Также список я отнёс Колобкову и попросил пробить по его каналам в полиции.

Оставив Яшку в отделе отвечать на звонки, я с Василисой отправился в архив. Привалов при виде нас просиял: он любил наши задачи куда больше, чем загружать в машину рутинные бумаги.

— Тридцать человек, Александр Иванович, — я выложил перед ним копию списка. — Мне нужно всё, что можно по ним найти. Особо интересует, что у них общего.

— Общего? — Привалов потёр руки и любовно погладил пульт машины. — Это она любит. Пересечения, Михаил Дмитриевич, её конёк.

Как бы ни была умна машина Бэббиджа, но и нам пришлось повозиться. Отсеивать из сырых данных лишнее, готовить с Приваловым запросы и подносить ему стопки перфокарт.

Засиделись мы в архиве допоздна. Машина Бэббиджа гудела и пощёлкивала, Привалов колдовал над пультом не хуже иного чародея, а мы с Василисой раскладывали на длинном столе карточки с ответами, будто огромный пасьянс. К полуночи пасьянс начал сходиться, но у Василисы уже слипались глаза, и я скомандовал отбой. Отвёз Василису домой на автомобиле и поехал к себе. Ирина Харитоновна, святая женщина, оставила мне ужин под полотенцем. Так что уже через полчаса я, сытый и довольный, спал сном праведника.

К девяти утра в кабинете собрался весь отдел. Соболев с близнецами вернулись с обхода адресов, Василиса с результатами из архива, а Яшка Чернов притащил из буфета чайник и притих в углу, чуя общее настроение. Последним появился Колобков с тонкой папкой в руках.

— Начнём по порядку. Павел Артемьевич, что у вас?

— Нечем похвастаться, Михаил Дмитриевич. Обошли с Распашными адреса — и ни одного не застали.

— Соседи говорят: уехали, — подхватил Борис.

— По делам, — уточнил Леонид.

— Кто неделю назад, кто две.

— Отзываются о них, между прочим, неплохо. Тихие, мол, жильцы, платят исправно.

— Только этим летом у некоторых из них деньги завелись.

— И они стали нос задирать. Одна соседка так и сказала: «Ходит, будто он теперь князь, а не приказчик».

— А Михеев, тот, что в списке двенадцатым, — закончил Соболев, — уехал на дачу. Куда-то по рязанской дороге, по словам дворника.

Следующим взял слово Колобков.

— По твоему списку почти ничего нет. Но кое-что попалось. Двоих, Иванова и Пупыркина, с месяц назад задержали на Казанском вокзале. Они в пьяном виде буянили в буфете. Городовые доставили их в околоток, оштрафовали и отпустили. Ещё один, Савельев, у полиции под надзором состоит как увлекающийся энгелизмом.

— Чем, прости?

— Энгелизмом, — со вкусом повторил Колобков. — Учение такое модное: кружки, брошюрки, споры о всеобщем равенстве. Полиция таких господ на карандаш берёт. Так вот, филёры этого Савельева много раз видели на станции Чухлинка. Он туда почти каждые выходные к кому-то в гости на дачу ездит.

Я кивнул Василисе. Она выложила на стол стопку карточек из архива и поднялась, одёрнув мундир.

— Все фигуранты из списка хотя бы раз попадали в поле зрения нашего ведомства. Брали их на заметку как членов Круга вещих, либо они засвечивались в делах с магией и мелким жульничеством. Но последние полгода они из сводок исчезли.

— Затаились, — Соболев прищурился.

— Или занялись чем-то серьёзным, — я поморщился. — Продолжайте, Василиса Петровна.

— Однако машина Александра Ивановича нашла общее звено. Все тридцать человек связаны, хотя бы косвенно, с Никодимом Кругловым. Они с ним либо вместе учились, либо жили от него неподалёку, либо попадались на общих делах.

— Что за Круглов?

— Никодим Савельевич Круглов, тридцать один год, в списке значится под седьмым номером. — Василиса перевернула карточку. — Способности слабые, дважды проходил свидетелем по делам о жульничестве, оба раза выкрутился. А вот отец его, Савелий Круглов, купец. Владеет скотобойней в Карачарове.

— В Карачарове? — Колобков хмыкнул. — Погодите-ка, так это же рядом со станцией Чухлинка!

— Куда каждые выходные катается поднадзорный Савельев, — кивнул я.

— И где-то там же, по рязанской дороге, дача Михеева, — добавил Соболев.

Мы переглянулись. В кабинете стало тихо, даже Яшка перестал звенеть ложечкой в стакане.

«Скотобойня. — Захребетник мысленно поморщился. — Вот оно, Миша. Для тёмных ритуалов лучше места не придумаешь. Кровь рекой, смерть каждый день, эманации такие, что любое колдовство в них спрячется, как иголка в стоге сена. Хоть смертные проклятия отрабатывай, хоть жертвоприношения устраивай».

— Я на бойне работал, — неожиданно подал голос Яшка. — У купца Саврасова. Там крови и требухи столько, что у меня, волколака, нюх напрочь отшибало. Ежели там кто колдовал, я бы и не учуял.

— Что же, господа, велик шанс, что в Карачарове, на скотобойне, у «ковена» база, — подвёл я итог. — Там и Круглов, там и вся его пропавшая компания.

Я поднялся.

— Едем прямо сейчас. Будем брать.

Отдел сорвался с мест. Василиса сгребала карточки, близнецы кинулись за саквояжем с амулетами, Соболев пошёл получать со склада дополнительный малахириум, а Яшка умчался звонить в гараж, чтобы Овечкин выкатывал броневик.

Колобков вздохнул:

— Эх, а хорошо у тебя в отделе, Миша. Скотобойни, ковены, задержания. А у меня — ведьма в Сокольниках. Знаешь, что она делает? Молоко у торговок квасит. Третью неделю расследуем-с.

— Хочешь, махнёмся?

— Э, нет, — Колобков покачал головой. — Ты же знаешь, я стрелять не люблю. Лучше пойду в архив схожу, может, Привалов и мне по ведьме что-то найдёт.

И мы разошлись каждый по своему делу.

Овечкин встретил нас возле гаража с тряпкой в руке. Броневик уже стоял у ворот, ровно урча двигателем, но Казимир Адамович всё ещё натирал какую-то особенно дорогую его сердцу деталь.

— В Карачарово, — сказал я, забираясь внутрь. — К скотобойне купца Круглова. Дорогу найдёте?

— Найдём, Михаил Дмитриевич. Направление знаю, а там спросим.

Овечкин полез за руль, а за ним стали грузиться и остальные.

— Господа, напоминаю, — я обернулся к отделу, — едем не разносить бойню, а задерживать подозреваемых. На месте могут находиться обычные работники, так что смотрите, куда бьёте.

— Слушаемся, Михаил Дмитриевич, — ответил за всех Соболев.

— И ещё. Слово «слабосилки» прошу из головы выбросить. По имеющимся сведениям, эти люди умеют применять смертные проклятия. Относиться к ним соответственно.

Близнецы синхронно кивнули. Броневик тронулся, выкатился со двора на улицу и прибавил ходу.

Через час мы въехали в Карачарово, встретившее нас запахом навоза, мокрого дерева и дыма. За заборами тянулись склады, пустыри с кучами мусора и дворы, заставленные телегами. Где-то вдалеке грохотал поезд, которому вторил лай собак.

Бойня Круглова стояла на отшибе. Длинное кирпичное строение с высокой трубой и несколько деревянных сараев. И вся эта «красота» пряталась за добротным забором, поверх которого торчали ржавые железные шипы.

— Здесь остановите.

Овечкин убрал газ и завёл броневик за угол ближайшего склада. До ворот бойни, с нарисованной белой краской цифрой пять, оставалось саженей тридцать. Первым из машины выбрался Яшка, тут же начавший принюхиваться.

— Кровью несёт, Михаил Дмитриевич. И старой, и совсем свежей.

Не знаю насчёт свежести, но на бойне было тихо. Из-за забора не доносилось ни голосов, ни мычания, ни единого звука. Даже собак не было слышно. Нацепив «регента», я обвёл взглядом забор и поморщился.

Над забором лежала слабая мутная пелена. Почти незаметная, но стоило приглядеться внимательно, как становилось видно, что она переходит в узловатое магическое плетение на воротах. Однако, такую защиту на обычную бойню никто ставить бы не стал.