Я хотел бы сделать ей приятно. Она делала приятно ему — и физически (своими объятиями, поглаживаниями и сном рядом), и… глубоко внутри.

В его сердце, переполненном чувством утраты и скорбью. В его разуме, который уже забыл, что покой возможен, пока она не подарила ему эту странную привязанность, которая его успокаивала.

Эмери была добра к нему.

Она слушала его, отвечала на его бесконечные вопросы и даже играла с ним — он не знал, что ее сарказм был формой игривой дразнилки, пока она не объяснила. Если его что-то тревожило, например воспоминания, она находила способ отвлечь его, пока он не забывал об этом.

Она ни разу не заставила его почувствовать себя ущербным из-за незнания чего-то, ни разу не дала понять, что считает его монстром, которого нужно бояться и ненавидеть. Она никогда не смотрела на него со злобой, скорее с теплотой, которой, как он теперь понимал, ему всегда не хватало от других — просто он об этом не догадывался.

Чем больше она это делала, тем сильнее он чувствовал, что попадает под какие-то чары.

И всё же между ними существовал очевидный барьер.

Мало того, что она не позволяла ему смотреть на нее и прикасаться, если только он сам не искал утешительных объятий, которые она, казалось, была рада подарить, она еще и почти ничего о себе не рассказывала.

Он не знал, о чем должен ее спрашивать, а сама она не откровенничала.

Как он уже не раз спрашивал себя: Неужели это потому, что я — Мавка?

То, что она не обращалась с ним как с чудовищем, еще не означало, что он… ей нравится. Или что она доверяет ему свои секреты.

Было бы проще, будь он человеком?

Инграм перестал ходить из стороны в сторону, поднял руку к черепу и провел когтями по вороньему клюву. Я отличаюсь от нее.

Его лицо было другим, тело было другим. В них не было ничего общего. У него даже был хвост, и он ходил на четырех лапах, а она — нет.

От его внимания не ускользнуло, что другие Мавки иногда ходили только на двух ногах.

— Ладно! Я всё. Можешь возвращаться, — крикнула Эмери.

Он тут же направился к ней, радуясь возможности сбежать от одиночества.

Ее волосы потемнели и казались тяжелыми от воды. Когда он подошел, она как раз выкручивала их и отжимала.

— Отличный день, а у меня всё тело ноет от постоянного сидения, — сказала она, скользнув по нему голубыми глазами. — Я бы хотела немного пройтись до наступления ночи.

Инграм кивнул, не имея ничего против, хотя она была невероятно медлительной.

Идя впереди, она открыла сумку, зачерпнула горсть ягод и начала закидывать их в рот на ходу. Она всегда ест. Вечно голодное создание. Инграм старался находить для нее как можно больше ягод, ведь она выглядела такой милой, когда радовалась им.

Ему нравилось, что эту радость она обращала на него.

Она закинула в рот еще одну ягоду и промычала что-то от удовольствия, пережевывая. Он наблюдал за ней, как часто делал, когда они шли бок о бок.

Ее руки не были вытянутыми, как у него, и ритмично покачивались по бокам, однако она могла использовать их в любой момент. Инграм разглядывал ее ступни и то, как они ступали по земле. Его взгляд поднялся по ногам, отмечая, что они не были изогнуты, как его собственные.

Если бы он ходил вот так, подобно ей и другим людям, была бы она более склонна ответить ему симпатией?

Он мог выпрямиться, если бы захотел, но никогда не пытался так ходить. Инграм отстал и приподнялся, встав на две задние конечности.

Его торс был слишком сильно наклонен вперед, нарушая равновесие, и он упал на руки. Дождавшись, когда она отойдет на небольшое расстояние, он быстро догнал ее.

Со второй попытки он вонзил когти в кору дерева, используя его как опору. Одна сторона его тела накренилась вперед — он не мог удержать равновесие из-за навсегда согнутой спины.

Неужели другие Мавки рождаются иными? Они с Алероном никогда не стояли прямо. Ни один из них даже не пытался. Инграм сел и посмотрел на свои ладони. Жаль, что я не могу изменить свою форму.

Странное ощущение прокатилось у него внутри.

Он повернул голову, чтобы осмотреть собственное тело мимо клюва. В глазах закружился темно-желтый свет.

Всё началось медленно, но его передние лапы стали короче и толще. Задние, напротив, истончились и удлинились, принимая иную форму. Пальцы на ногах укоротились, а ступни стали шире.

Он поморщился, когда в спине что-то хрустнуло, но это было лишь оттого, что она выпрямлялась. Плечи расправились, изменился даже изгиб шеи и то, как череп сидел на ней.

Мех на теле стал еще короче, пока почти полностью не исчез, оставив его покрытым лишь чешуей.

Его кисти остались прежними — такими же большими и мозолистыми. Череп не изменился, но теперь он казался тяжелее на шее и начал заваливаться набок. Он выровнял его, и тот едва не завалился в другую сторону.

— Что ты делаешь? — спросила Эмери.

Осторожно перейдя в положение полусидя, он поднял взгляд и обнаружил, что между ними приличное расстояние. Она повернулась к нему и ждала.

— Я… не знаю, — честно ответил он. Он не понимал, что происходит.

Даже его голос изменился — стал не таким рычащим и глубоким. Он коснулся клюва, словно там крылся ответ на вопрос, почему грубый бас его голоса смягчился.

Она махнула рукой, подзывая его.

— Ну, это странно, что именно ты нас задерживаешь. Обычно это моя работа.

Когда он потянулся вперед рукой, чтобы возобновить ходьбу на четвереньках, как обычно, она отвернулась и продолжила путь.

Однако он заметил, что плечи двигались как-то не так, менее удобно, и он был почти уверен, что его зад теперь торчит к небу.

Это больше не казалось естественным.

Он догнал ее и мысленно оценил изменения в себе. Она оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что он рядом, и снова уставилась на дорогу.

Мое тело изменилось… Дотянувшись до дерева в стороне, он вонзил когти в ствол и подтянулся.

Как только он выпрямился, он понял, что сможет удержать это положение. Спина была прямой, череп принял естественный наклон вниз, а напряжение в ногах исчезло.

Его глаза вспыхнули ярко-желтым от радости.

И всё же, когда он сделал шаг вперед и отпустил дерево, его ноги задрожали — они не привыкли к такой ходьбе. Ему пришлось быстро искать опору, иначе он бы упал.

Эмери не ушла далеко, когда со вздохом заметила, что место рядом с ней пустует.

— Да что ты там делае… — ее глаза расширились, лицо вскинулось вверх к его возвышающемуся черепу, и она рухнула на задницу, словно у нее мгновенно подкосились колени. — О боже мой!

Встревоженный, он потянулся к ней, делая шаг вперед.

— Эмери?

Она зажмурилась и закрыла лицо руками, защищая голову… когда он начал падать. Он застонал и поморщился, когда ему пришлось тормозить локтями и коленями, чтобы не раздавить ее.

Я чуть не приземлился прямо на нее. В глазах вспыхнул розовато-красный цвет.

Он приподнялся на выпрямляющихся руках, чтобы дать ей пространство, и она убрала ладони, выглядывая из-за них.

— Что ты творишь, Инграм? Ты меня до смерти напугал, когда вот так навис надо мной.

Смущенный оттенок в его глазах стал ярче.

— Я пытаюсь ходить, как ты, — признался он с тихим ворчанием.

Он отступил и на этот раз смог встать без помощи, хотя ему и пришлось опереться о дерево, чтобы удержать равновесие, когда он пошатнулся.

Полулежа на земле, она во все глаза смотрела на него. Даже когда она торопливо вскочила на ноги, ей всё равно пришлось задирать голову, чтобы смотреть на него с приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами.

Кое-что стало поразительно очевидным, когда он посмотрел на нее сверху вниз, и он склонил голову.

— Я не понимал, что ты такая… маленькая, — сказал он, поскольку она едва доставала ему до нижней части грудины.

Он всегда знал, что она тоньше него и невысокого роста, но сейчас она выглядела… крошечной.