Она не была против того, чтобы раскрыть свое прошлое, из-за того, что он Сумеречный Странник. Ее не волновало, кто он такой, и она уже давно научилась доверять ему и его огромным когтям.

Я просто не хочу обременять его, подумала она, придерживая его всего секунду, прежде чем он шагнул вперед.

Эмери сомневалась, что у кого-то из людей есть приятные истории. Почти у всех, с кем она когда-либо говорила в гильдии, было какое-то темное прошлое: у кого-то хуже, чем у нее, у многих — нет. В конце концов, именно поэтому большинство туда и вступало.

Трудно было скрыть, насколько ужасной была ее жизнь, когда всё это так легко читалось на ее лице. То, что Инграм не спрашивал об этом, в то время как большинство людей любили интересоваться, откуда у нее шрамы, было облегчением.

Она не хотела говорить о той ночи.

Ночи, которая оставила ее не только изуродованной, но и пугающе одинокой в этом огромном мире, полном острых зубов.

Поделиться хоть какой-то частью своей жизни, несомненно, заставило бы ее заговорить о самых худших воспоминаниях. Обойти их было невозможно.

Так же, как невозможно было их забыть.

Ей бы этого хотелось. Хотелось бы запрятать их в самые глубокие закоулки разума и притвориться, что их не существует. Но она не могла, не тогда, когда они рисовали на ее лице историю, которую она была вынуждена перечитывать каждый раз, видя свое отражение в зеркале или на дне чашки.

Они преследовали ее повсюду, и даже сон не приносил покоя, так как они оставались в ее сновидениях.

Не помогало и то, что всякий раз, когда она рассказывала об этом большинству людей, их лица наполнялись сочувствием.

А потом они начинали нести чушь: «Мне жаль, что ты пережила такую потерю, Эмери» или «Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это».

Их извинения были бессмысленны. Они ничего не меняли. Они никак не облегчали ее ношу, а лишь утяжеляли ее.

Их жалость заставляла ее чувствовать себя слабой, маленькой и беспомощной.

Ей не нужно было, чтобы Сумеречный Странник заставлял ее чувствовать себя так же. Особенно когда ему самому нужно было залечивать собственные раны.

Что, если, поделившись своей историей, она лишь усложнит ему принятие его собственной?

Когда Инграм наконец пошел сам, а его глаза вспыхнули желтым, словно маяк радости, она подарила ему сочувственную улыбку.

Мы так похожи. Наше прошлое полно потерь и боли. Разница заключалась в том, что у нее было достаточно времени, чтобы с этим справиться. Она перевязала свои раны и просто лечила инфекцию, когда симптомы обострялись.

Инграм же всё еще истекал кровью.

На поле боя она не стала бы проверять свою инфекцию, когда ее товарищи истекали кровью. Она бы не стала показывать им свою старую рану, когда у них была свежая в животе.

И всё же… было очевидно, что ее нежелание делиться задевает его.

Может, рассказать ему смягченную версию?

И раз уж он умудрялся идти самостоятельно, вызывая в ней легкую гордость, она вполне могла выложить всё прямо сейчас.

— Ладно. Раз уж ты хотел узнать обо мне, — начала Эмери, глядя на темнеющий горизонт и садящееся за их спинами солнце, — может, мне начать с детства?

Когда он склонил голову, она обеспокоилась, что он многого не поймет.

— Я выросла в южных землях. Прямо у границы на востоке есть город под названием Фишкет. Это не слишком далеко от моря.

— Южные земли — это там, где та стена из стволов деревьев?

— Ага, совершенно верно. Там есть большая стена из заостренных бревен, которую люди построили, чтобы не пускать большинство Демонов, но у городов и деревень всё равно есть свои стены для дополнительной защиты, — Эмери заложила руки за спину и сцепила их в замок, стараясь выглядеть как можно более беззаботной. — Я прожила там большую часть жизни. Мои родители были очень хорошими людьми, которые жили хорошо по сравнению с большинством. Из-за этого они старались делиться тем, чем могли, с теми, кто не был обеспечен. В городе их очень уважали, поэтому к ним тянулось много людей. В детстве у меня было много друзей, так как было много детей моего возраста.

— Друзей? — спросил он.

— Вроде спутников, только их много.

Он оживился.

— Как мой сородич?

— Нет, — она тепло улыбнулась. — Не как твой сородич. Они не были мне родственниками, это были другие люди, которые проводили со мной время, хотя и не были обязаны.

— Я… понимаю, — затем он обхватил свой клюв, словно глубоко задумался, и оперся рукой о ствол дерева, чтобы удержать равновесие. — Значит ли это, что мы друзья?

— Конечно. Мы друзья, — ответила она, и его глаза ярко засветились желтым. — Однако, когда я была совсем маленькой, у меня был особенный друг. Его звали Гидеон. Наши родители были очень близки, так что я часто играла с ним, хотя он был из более бедной части города. Когда я подросла и мне разрешили гулять одной, я всегда была с ним, — она прикрыла рот кулаком и тихо рассмеялась. — Я всегда влипала из-за него в неприятности, потому что он был еще тем сорванцом.

— Если он был особенным, значит ли это, что он видел, что под твоей одеждой?

Эмери, опешив от его слов, чуть не споткнулась и не упала лицом вниз.

— Что? Нет! — она поверить не могла, что он об этом спросил! Впрочем, она нервно потерла руку и отвела взгляд в сторону леса. — С другой стороны, я думала, что так и будет. Когда мы были маленькими, наши родители обсуждали брак по расчету, но этого так и не произошло.

Просто зная, что он обязательно об этом спросит, она быстро добавила:

— Брак — это когда два человека сходятся и создают семью. Связь, если хочешь.

Несколько мгновений он молчал. Она украдкой взглянула на него и обнаружила, что его глаза темно-желтые, а не красные от гнева. Было облегчением понять, что он не ревнует.

— Почему ты не создала семью с этим… самцом Гидеоном?

Ее лицо напряглось.

— По нашему городу прокатилась болезнь, и его… эм… родители заболели. Мои родители забрали его к себе, пока те пытались выздороветь, но в итоге они скончались. Его удоче… то есть, усыновили в нашу семью.

— У… сыновили?

— Это значит взять чужого ребенка и сделать своим. Такое бывает, когда родители умирают, не могут нормально о нем заботиться или просто не хотят. Он стал моим братом, хотя… на самом деле мы поженились не поэтому. Мы всё равно могли бы, ведь кровного родства у нас не было.

— Тогда почему нет? Если он был для тебя особенным, разве ты не хотела создать с ним связь?

— Хотела, — Эмери неловко рассмеялась. — Я выросла с мыслью, что так и будет, тем более что мои родители настаивали на этом, ведь он был таким милым мальчиком и всегда относился ко мне с уважением. Но ему… э-э… нравились мужчины, а не женщины.

Голова Инграма резко дернулась в сторону, издав сухой костяной стук.

— Ему нравились самцы? Не понимаю, какое это имеет значение.

И почему мне постоянно приходится вести с ним беседы про пестики и тычинки?! Эмери едва не закатила глаза. Хотя… это скорее разговор про тычинки и тычинки, с юмором подумала она.

— Итак, помнишь, я объясняла, что мужчины и женщины сходятся, чтобы завести ребенка? Ну, так бывает не всегда. Иногда женщины с женщинами или мужчины с мужчинами создают связь и остаются вместе. Они предпочитают быть с людьми своего пола.

— Значит, пол партнера не имеет значения?

— Нет, главное, чтобы это был тот, кто делает тебя счастливым.

Его глаза снова ярко вспыхнули желтым.

— Понятно. Значит, ты не могла сделать его счастливым, потому что ты самка?

— Странно звучит, но да, — Эмери с раздражением почесала затылок. — Если честно, мне было очень трудно это принять.

— Ты не одобряла такое… объединение? — почему в его голосе прозвучала нотка разочарования?

— Дело скорее в том, что в моей голове был огромный план на будущее, в котором он играл главную роль, и я чувствовала себя так, будто всё это у меня отняли. Наверное, я еще и очень злилась на то, что он скрывал от меня такую важную вещь. Я узнала обо всем случайно, когда мне было семнадцать, и я застала его с его тогдашним парнем за… всяким, когда пораньше вернулась с работы на фермах. Было очень больно случайно застать того, кого я считала своим будущим мужем, в постели с кем-то другим, независимо от пола.