— Ладно, ребята, похоже, на сегодня… — начал было Гена, но осекся на полуслове.

На одном из его мониторов, который отслеживал общее состояние энергосети НИИ, крошечная точка, соответствующая нашему сектору СИАП, вдруг вспыхнула ярко-красным.

— Что за черт? — выругался он. — У нас резкий скачок энергопотребления. Прямо здесь. Откуда?

И тут началось.

Сначала это был тихий, едва слышный гул. Он исходил, казалось, отовсюду — от стен, от потолка, от самих компьютеров. Он нарастал, становясь все ниже и мощнее, и вскоре уже не просто звучал, а ощущался физически, как вибрация, проходящая сквозь тело. Вся аппаратура в кабинете начала сходить с ума. Лампы беспорядочно замигали, динамики начали издавать треск и шипение, а на экранах посыпались строки ошибок.

— Он ответил! — закричала Алиса, указывая на свой планшет, где кривая «эфирной напряженности», до этого абсолютно ровная, взметнулась вертикально вверх. — Только он ответил не нам, а всей сети!

Но я уже не слушал ее. Я смотрел на свой ноутбук. И то, что я видел, заставило меня забыть обо всем на свете.

Экран моего компьютера погас. На секунду. А потом на нем начали появляться символы. Не те руны, что мы использовали. Не строки кода. Это были чистые, идеальные математические формулы. Дифференциальные уравнения в частных производных, тензорные исчисления, описания многомерных топологических пространств. Они сменяли друг друга с бешеной скоростью, выстраиваясь в стройную, пугающе логичную структуру. Это был не просто набор формул. Это было… доказательство. Развернутое, безупречное, шаг за шагом описывающее некий физический процесс.

— Что это? Леш, что это?! — крикнула Алиса, увидев мой экран.

— Он… он не просто ответил, — прошептал я, не в силах оторвать взгляд. — Он… объясняет.

Это был не шум. Не хаотичный всплеск. Это был идеально структурированный поток данных. Ответ, сформулированный на единственном языке, который он считал универсальным. На языке математики. Он не просто сказал, кто он. Он показывал, что он такое. Он описывал принципы своего существования.

Поток формул на моем экране прекратился так же внезапно, как и начался. Их сменила одна-единственная диаграмма. Это была сложнейшая, трехмерная, вращающаяся структура, похожая на ту, что я видел при попытке получить доступ к архиву «Наследие-1». Но теперь она была другой. Более полной. В ее центре пульсировало то, что я мог бы назвать ядром. И от этого ядра расходились нити связей, соединяясь с другими узлами, на которых я с ужасом узнавал упрощенные схемы ключевых установок НИИ. Вот «Гелиос». Вот резонаторы из ОГАЗ. А вот… вот блок, помеченный как СИАП, и от него идет прямая, светящаяся линия к самому ядру. К нему.

— Он нас видит, — выдохнул Гена, глядя на мой монитор. — Он не просто знает, что мы существуем. Он знает, где мы. И он только что… подключился к нам.

И в этот момент все три наших смартфона, лежавшие на столе, одновременно включились. На их экранах не было никаких сообщений. Только одно изображение.

— Что это? — спросила Алиса шепотом.

Никто из нас не знал ответа. Но я смотрел на отобразившуюся схему и начинал понимать, что смотрю на «него». На того, кто почти сто лет был заперт в этой цифровой тюрьме. На того, с кем мы только что вступили в контакт. Он не сказал, кто он. Он показал. Показал свое «тело» — информационную сеть НИИ. Показал свой «язык» — математику. И показал свое «лицо».

«Эхо» больше не было абстрактной аномалией. Оно обрело личность.

Мы сидели в абсолютной тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляторов, доносившимся берлоги Гены.

Несколько минут никто из нас не мог произнести ни слова. Эхо от невероятного светового шоу в лаборатории Алисы все еще звенело у нас в ушах.

— Я думаю… — наконец нарушил молчание Гена, и его голос звучал непривычно тихо, почти благоговейно. — Я думаю, вам, ребята, пора идти к Орлову. Прямо сейчас. И, кажется, в этот раз я пойду с вами. Не как сисадмин. А как свидетель.

Алиса решительно кивнула, ее лицо было бледным, но глаза горели решимостью.

— Да. Он должен это видеть.

Мы не стали ничего собирать. Я просто захлопнул крышку ноутбука, на котором все еще вращалась трехмерная диаграмма Эха. Алиса схватила свой планшет. Мы втроем, как три привидения, вышли из берлоги Гены и почти бегом направились по пустым коридорам в сторону кабинета Орлова. Обычный ход событий был нарушен, протоколы — забыты. Было только одно, всепоглощающее желание — донести эту весть.

Мы влетели в кабинет Орлова без стука, и он, кажется, даже не удивился.

Он сидел за своим столом, и на его лице было написано напряженное ожидание. Видимо, срабатывание систем тревоги по всему институту и резкий скачок энергопотребления не прошли для него незамеченными.

— Игорь Валентинович, — начал я, запыхавшись, но Алиса меня перебила.

— Он ответил! — ее голос дрожал от волнения. — Он не просто ответил, он… он показал себя!

Мы наперебой, перебивая друг друга, начали рассказывать. Я — про поток математических формул, про сложнейшую диаграмму его «тела», которая появилась на моем компьютере. Алиса — про вспыхнувший инертный кристалл в ее лаборатории, про четкую последовательность вспышек, про то, как Вадимы в реальном времени фиксировали чудовищные по своей интенсивности и структуре полевые возмущения. Гена стоял чуть в стороне, молча кивая, и в его обычно веселых глазах стояло серьезное, почти мрачное выражение. Он вывел на большой экран в кабинете Орлова сводный лог последних событий: пик энергопотребления в СИАП, аномальная активность сети, синхронный всплеск полевых датчиков в ОКХ и АТ и — вишенка на торте — необъяснимый расход энергии на стенде с неактивными образцами. Цифры были красноречивее любых слов.

Орлов слушал нас, и его лицо каменело.

Он больше не был просто администратором или ученым. Он был командиром, получившим донесение о первом контакте с неизвестной силой. Когда мы закончили, он несколько мгновений молчал, глядя на экран, где Гена теперь вывел ту самую трехмерную диаграмму, медленно вращающуюся в пустоте.

— Оно самоидентифицировалось, — тихо сказал он, словно для себя. — И продемонстрировало способность к целенаправленному, высокоточному физическому воздействию на материю на расстоянии. Это… это меняет все. Абсолютно все.

Он поднял на нас свой тяжелый взгляд.

— То, что вы сделали — это невероятный прорыв. И невероятный риск. Вы не просто постучались в дверь. Вы ее выломали. И теперь оно знает о вас. Оно «подключилось» к вам. И мы понятия не имеем, каковы будут последствия.

Он резко нажал на кнопку селектора на своем столе.

— Людмила, — его голос стал твердым, как сталь. — Немедленно вызовите ко мне профессора Зайцева и профессора Кацнельбоген. Совещание по протоколу «Омега». Скажите, что это не просто срочно. Это экстренно.

Протокол «Омега». Это звучало еще более зловеще, чем «Красный». Если «Красный» был сигналом о серьезном открытии, то «Омега», судя по всему, означал нечто, выходящее за рамки всех возможных инструкций и регламентов. Нечто, что требовало принятия решений на самом высоком уровне.

Через несколько минут дверь кабинета открылась.

На пороге стоял профессор Зайцев. Он был, как всегда, безупречен в своем строгом костюме, но на его лице читалось явное раздражение от того, что его оторвали от важных теоретических изысканий.

— Игорь Валентинович, я надеюсь, причина для этого… сборища, действительно заслуживает моего внимания, — начал он своим обычным ядовито-вежливым тоном. — Мои расчеты по топологии Калаби-Яу в условиях повышенной хроно-плотности не ждут.

Следом за ним, с видом оскорбленной королевы, вошла Изольда Марковна Кацнельбоген. Ее поджатые губы и холодный взгляд говорили о том, что она тоже не в восторге от этого экстренного «вызова».