«Волшебники, которые не умеют чинить „Жигули“, — написал я, улыбаясь. — Отлично звучит. Я вот недавно пытался курицу запечь. Кончилось тем, что я заказывал пиццу, а потом полночи отмывал кухню от гари. Зато прогностическую модель построил. Идеальный баланс вселенской мощи и бытовой беспомощности».

Она прислала смеющийся смайлик.

«Точно! Мы как какие-то боги-недоучки. Можем сдвинуть гору, но спотыкаемся на ровном месте. И самое страшное — об этом никому нельзя рассказать. Моя лучшая подруга думает, что я работаю в скучной химической лаборатории и жалуется мне, что у нее проблемы с начальником. А я слушаю ее и думаю: „Дорогая, у меня тут коллега собирается логической бомбой аннигилировать призрака основателя института, а его оппонент считает, что призраку нужно предложить чашку чая. Вот это, я понимаю, проблемы с начальством“».

Я рассмеялся вслух, и тишина в квартире перестала быть давящей. Она наполнилась теплом нашего общего понимания. Мы переписывались еще около часа, делясь этим странным чувством отчужденности от старого мира и одновременно невероятной причастности к новому. Мы были как два космонавта, вернувшиеся на Землю после долгого полета и обнаружившие, что разучились ходить по ровной поверхности и дышать обычным воздухом. И только вдвоем мы могли понять друг друга без слов.

«Ладно, — написала она наконец. — Думаю, нам все-таки нужно поспать. Завтра нам предстоит разгадывать карту Вселенной. А для этого нужны свежие мозги».

«Ты права. Мои мозги уже напоминают ту самую курицу. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Леш. И… спасибо, что написал».

Я отложил телефон. В груди было тепло и спокойно. Я больше не был один в этом безумном мире. У меня был мой союзник. И это меняло все.

Утро вторника застало нас в небольшом, редко используемом конференц-зале рядом с кабинетом Орлова.

Это помещение было полной противоположностью нашему немного захламленному СИАПу или стерильным лабораториям других отделов. Длинный, поцарапанный стол, разномастные стулья, явно собранные из разных кабинетов, и огромная белая доска, испещренная следами старых, давно стертых формул, которые проступали, как призраки, сквозь свежие записи. Атмосфера была пропитана запахом крепкого кофе и густым, электрическим напряжением творческого хаоса.

Наша расширенная команда «Эхо-1» была почти в сборе. На большом экране, подключенном к моему ноутбуку, медленно вращалась карта Штайнера, ее светящиеся нити отбрасывали сложные тени на наши сосредоточенные лица. Мы были похожи на генеральный штаб, планирующий первую в истории человечества высадку на другой планете.

— Значит, прямой силовой или информационный зондаж отменяется, — подытожил Орлов, стоя во главе стола. — Любая попытка «пощекотать» Эхо с нашей вызовет очередной всплеск активности по всему институту. Этого уже будет достаточно, чтобы обвинить нас в провокации и потребовать немедленного запуска своего «Плана Б». Нам нужно найти другой путь. Способ начать диалог, не задавая прямого вопроса.

— Мы можем попробовать послать ему не вопрос, а… эхо нашего понимания, — предложил я, обводя на экране узел, соответствующий лаборатории ОКХ. — Мы возьмем фрагмент его «ответа», тот, что описывает структуру «Гелиоса», немного модифицируем его, добавив туда твои поправочные коэффициенты, Алиса. Это будет как… как если бы мы вернули ему его же фразу, но с правильным ударением. Это покажет, что мы его слышим и понимаем.

— Рискованно, — тут же отреагировала Алиса, сидевшая рядом со мной. Она задумчиво вертела в руках карандаш. — Он может воспринять это как передразнивание. Или, хуже того, как попытку внести искажения в его собственную структуру. Реакция может быть непредсказуемой. Это слишком прямолинейно.

— А что, если ударить не по нему, а по среде? — включился в разговор Гена. Он сидел, закинув ноги на соседний стул, и сосредоточенно что-то кодил на своем планшете, казалось, лишь вполуха слушая наш разговор. — Мы можем создать в сети «информационную линзу». Сфокусировать фоновый шум всего института в одной точке, рядом с его ядром. Не создавая нового сигнала, а просто меняя топологию существующего поля. Это как крикнуть в горах, чтобы вызвать не лавину, а только эхо.

— И получить в ответ не эхо, а резонансный каскад, который обрушит половину систем? — скептически хмыкнул Зайцев. Он сидел в самом дальнем углу, отгородившись от нас стопкой каких-то толстых монографий. С момента того совещания он стал молчаливой, но очень весомой частью нашей группы. Он не предлагал идей, но каждая его реплика была как укол холодного скальпеля, вскрывающего слабые места наших гипотез. — Геннадий, ваша любовь к созданию неконтролируемых полевых эффектов общеизвестна. Давайте обойдемся без экспериментов, которые могут потребовать последующей полной дезинфекции всего корпуса.

Наши идеи одна за другой разбивались о стену непредсказуемости. Мы зашли в тупик. Мы могли анализировать прошлое, но не знали, как безопасно повлиять на будущее.

В этот момент дверь в конференц-зал тихо открылась, и на пороге появилась девушка.

Она вошла так бесшумно, что мы заметили ее не сразу.

Это, очевидно, и была Варвара Мезенцева. Она выглядела в точности так, как описывала ее Алиса. На вид ей было около тридцати. Высокая, худощавая, с обветренным, загорелым лицом, на котором не было и следа косметики. Густые русые волосы, выбиваясь из-под походной банданы, были собраны в небрежный хвост. Одета она была в практичные штаны карго с множеством карманов и простую походную куртку поверх флиски. Она не поздоровалась. Она просто остановилась на пороге и обвела всех нас медленным, внимательным, почти изучающим взглядом. В ее светло-карих глазах было спокойствие и какая-то отстраненность человека, который привык больше наблюдать, чем говорить.

— Варвара, — Орлов встал ей навстречу. — Проходите, мы вас ждем.

Она молча кивнула, прошла к столу и села на свободный стул. Единственное, что она сделала — это аккуратно поставила на стол небольшой, герметично закрытый стеклянный контейнер, который держала в руках. Внутри, на подушке из темно-зеленого мха, лежал небольшой, размером с ладонь, сероватый камень, испещренный тонкими, едва заметными трещинками, которые… светились. Они пульсировали очень слабым, едва различимым серебристым светом, то разгораясь, то почти полностью угасая, в своем, непонятном ритме.

— Это что, очередной артефакт? — не удержался от вопроса Гена, с любопытством разглядывая контейнер.

— Это литофит-симбионт из аномальной зоны в предгорьях Хибин, — ответила Варя. Ее голос был тихим, ровным и абсолютно безэмоциональным. — Он реагирует на изменение энтропийного градиента. Проще говоря, чувствует, когда реальность вокруг становится менее… упорядоченной. Сейчас он спокоен. Значит, пока мы не делаем ничего по-настоящему глупого.

Она посмотрела на карту Штайнера на экране, потом перевела взгляд на нас.

— Кацнельбоген сказала, что вам нужен биолог. Для чего? Хотите препарировать ваше «Эхо»?

— Мы хотим с ним поговорить, — мягко поправил ее Орлов. — И нам нужно понять, как наши попытки «разговора» влияют на биосферу. Хотя бы в пределах института и города.

Варя хмыкнула, и это был первый признак эмоции на ее лице.

— Вы пытаетесь говорить с ним с помощью машин, — констатировала она, обведя взглядом наши ноутбуки и мониторы. — Вы создаете сигналы, строите модели, анализируете цифры. Это все равно что пытаться понять песню соловья, изучая колебания воздуха, которые она создает. Вы видите след, но не слышите музыку.

Ее слова были до боли созвучны моим собственным утренним мыслям.

— А что вы предлагаете? — спросил я.

Она повернулась ко мне, и ее взгляд стал более внимательным.

— Я предлагаю слушать, — просто ответила она. — Не приборы. А жизнь. Вы думаете, ваши датчики — самые чувствительные инструменты в этом здании? Вы ошибаетесь. — Она кивнула на свой контейнер. — Вот этот камень гораздо чувствительнее любого вашего осциллографа. А еще в подвале корпуса «Дельта» живет колония люминесцентной плесени, которая меняет цвет в зависимости от поляризации Z-поля. А мухи в столовой… вы никогда не замечали, что перед каждым крупным выбросом они все прячутся?