— Конечно, мам. Заезжайте. Буду ждать.

Через час они были у меня. Вошли, как всегда, наполняя квартиру своей особенной, родительской суетой. Мама тут же принялась хозяйничать на кухне, раскладывая пирог, доставая из сумок какие-то банки с вареньем и солеными огурцами и заполняя ими пустой холодильник. Отец молча прошел в комнату, окинул ее своим хозяйским взглядом и сел в кресло, всем своим видом показывая, что он здесь для того, чтобы наблюдать.

Мамин голос донесся с кухни:

— Ну, рассказывай, как твой новый институт? Нравится? Не обижают там тебя?

Я почувствовал, как внутри все сжалось. Подписка о неразглашении. Я вспомнил строгий взгляд Стригунова, предупреждения Орлова. Каждое слово приходилось взвешивать, пропускать через внутренний фильтр.

— Все хорошо, мам. Очень интересно, — начал я, стараясь говорить как можно более общо. — Коллектив хороший, задачи сложные. Анализирую данные, строю модели.

— А что за данные? Что за модели? — не унималась она, заходя в комнату. — Это что-то… полезное для страны?

— Очень полезное, — заверил я ее. — Занимаемся… прогнозированием сложных геофизических процессов. Чтобы, ну… предотвращать всякие нехорошие вещи.

Я чувствовал себя ужасно. Я врал. Не совсем, конечно, но я так сильно упрощал и искажал реальность, что это было равносильно вранью. Я видел, как отец, до этого молчавший, внимательно смотрит на меня. Он заметил мою неловкость, мои запинки.

Когда мама вышла на кухню, чтобы заварить чай, он подошел ко мне.

— Сын, — сказал он тихо, положив свою тяжелую, сильную руку мне на плечо. — У тебя все в порядке?

Я кивнул.

— Подписка, да? — спросил он вполголоса. Это был не вопрос, это была констатация.

Я снова молча кивнул, не поднимая глаз. Я почувствовал огромное облегчение. Мне не нужно было больше ничего выдумывать. Он понял.

Отец помолчал, его рука все еще лежала у меня на плече.

— Нравится? — спросил он так же тихо.

— Очень, — выдохнул я.

— Ну и отлично, — он легонько сжал мое плечо. — Это главное. А остальное… остальное не наше дело. Мать, чай готов? А то мы тут с Лёшкой уже заждались!

Он повысил голос, и когда мама вернулась с чайником, разговор потек в совершенно иное, безопасное русло. Обсуждали дачу, политику, новый сериал. Но я знал, что между мной и отцом только что состоялся самый важный разговор за последние несколько лет. Разговор без слов, основанный на полном, абсолютном доверии.

Мы сидели на моей маленькой кухне, ели невероятно вкусный мамин пирог и пили чай.

Они рассказывали про соседей по даче, про то, как отец собирается в следующий раз пойти на рыбалку на большое озеро, про какие-то свои мелкие, бытовые дела. А я слушал их, и меня пронзило осознание, насколько высоки ставки. Я был частью мира, который они не могли себе даже представить. Мира, где реальность была нестабильной, где существовали вещи, способные влиять на их спокойную, размеренную жизнь. И моя работа заключалась не просто в анализе интересных данных. Она заключалась в том, чтобы этот их мир, мир яблочных пирогов и рыбалки, оставался таким же безопасным и незыблемым. Эта мысль легла на плечи тяжелым грузом ответственности, но одновременно придала моим действиям новый, глубокий смысл.

После ухода родителей, квартира снова погрузилась в тишину. Но теперь она не была гнетущей. Я сел на диван и снова открыл книгу про инженера-попаданца. Теперь я читал ее совершенно иначе. Я видел в главном герое не вымышленного персонажа, а себя. Человека, пытающегося нащупать законы нового мира, применить свою логику к тому, что кажется магией.

Мысль об Алисе пришла сама собой. Я вспомнил ее лицо, ее смех, тепло ее руки, когда мы случайно соприкоснулись в лаборатории. Вспомнил тот легкий, почти невесомый поцелуй на набережной. Он был настоящим. Я достал телефон, открыл наш чат. Пальцы зависли над клавиатурой. Что написать? «Привет. Как дела? Тоже пытаешься осмыслить, что мы прикоснулись к разуму бога?» Звучало глупо. «Думаю о тебе»? Слишком прямолинейно и по-детски.

Я стер так и не написанное сообщение. Я проверил ее статус в сети. Она была онлайн. Наверное, тоже сидит сейчас, смотрит в потолок и пытается понять, что делать дальше. Я решил не писать. Дать ей, и себе, это пространство. Эту тишину. То, что произошло между нами, было слишком важным, чтобы опошлять его банальными сообщениями. Я был уверен, что она чувствует то же самое. Эта неловкая пауза, это взаимное молчание почему-то казались мне гораздо более интимными, чем любой разговор.

Я отложил телефон. Впереди было воскресенье с книгой. А дальше понедельник в НИИ. И я знал, что мы снова встретимся. И нам будет, что сказать друг другу. А пока… пока нужно было просто дать этому новому, хрупкому чувству немного окрепнуть. В тишине.

***

Понедельник в конференц-зале начался с густого, почти осязаемого ощущения невысказанного.

Мораторий, объявленный Орловым, дал нам время не столько отдохнуть, сколько осознать. Шок от пятничного эксперимента прошел, оставив после себя гулкое эхо возможностей, от которых захватывало дух. На большом экране снова вращалась карта Штайнера, но теперь она не пугала. Она манила.

Атмосфера была заряжена до предела. Алиса сидела, склонившись над планшетом, и набрасывала какие-то схемы, ее пальцы летали по экрану. Гена, вопреки обыкновению, не сидел в углу со своим смартфоном, а мерил шагами комнату, что-то бормоча себе под нос про «необходимость расширения пропускной способности семантического канала». Даже Варя, обычно спокойная и отстраненная, выглядела взволнованной; ее светящийся камень-индикатор, лежавший на столе, пульсировал ровным, но каким-то учащенным ритмом, словно вторя биению наших сердец. Мы были на пороге.

— Мы можем спросить его о чем угодно, — нарушил молчание Гена, останавливаясь. — Мы можем спросить его о природе темной материи. Мы можем попросить у него исходный код Вселенной! Или, на худой конец, патч от старения!

— Зачем нам код Вселенной, когда мы можем получить схему стабильного сверхпроводника, работающего при комнатной температуре? — тут же возразила Алиса, не отрываясь от своего планшета. — Это решило бы девяносто процентов проблем человечества. Энергия, транспорт, вычисления…

— Мы не должны спрашивать, что нужно нам, — тихо, но веско произнесла Варя. — Мы должны спросить, что нужно ему. Или больно ли ему. Мы не имеем права использовать его как… Оракула.

Я слушал их, и улыбка сама собой появилась на моем лице. Я чувствовал себя частью чего-то невероятного — научного совета нового типа, где физики, биологи и маги-сисадмины на полном серьезе планировали первый осмысленный диалог с внепространственным разумом. Моя задача, как я ее видел, была в том, чтобы облечь их вопросы в ту самую, единственно понятную ему форму — форму математической поэзии.

В этот момент дверь открылась, и вошел Зайцев.

Тишина, наступившая в комнате, была оглушительной.

Он изменился. Пятничный шок, сломавший его, прошел. Он восстановился, но стал другим. На его лице застыла маска холодной, несокрушимой уверенности, а в глазах вместо растерянности плескался лед. Он не сел, а остался стоять у дверного косяка, скрестив руки на груди.

— Какое трогательное проявление детского восторга, — его голос был ровным и безжизненным, как показания приборов в вакууме. — Вы сидите здесь и делите шкуру неубитого медведя, совершенно не понимая, что это за медведь.

— Михаил Борисович, — начал было Орлов примирительно, — мы как раз обсуждали протоколы безопасности для следующего сеанса…

— Сеанса? — Зайцев презрительно усмехнулся. — Вы собираетесь устраивать спиритические сеансы? Игорь Валентинович, вы, кажется, окончательно потеряли связь с реальностью. Мы не обнаружили «источник безграничных знаний». Мы открыли ящик Пандоры.

Он прошелся вдоль стены, его шаги были медленными и выверенными.

— Да, я признаю, — он сделал короткую паузу, — в пятницу я был… дезориентирован. Увиденное не укладывалось в мою картину мира. Но я провел выходные не за праздными мечтаниями, а за работой. Я пересмотрел все доступные архивы по инциденту тридцать восьмого года. И я понял одно. Штайнер и его команда не «вступили в контакт». Они создали монстра. И этот монстр их уничтожил.