Мы оказались в ловушке. Наша работа была полностью парализована. Не оружием, не приказами, а самой страшной силой в этом институте — бюрократией.
Во второй половине дня начались «беседы».
Меня вызвали в один из кабинетов отдела Косяченко. Там сидел тот самый его помощник, Семён. Он с самым серьезным видом задавал мне идиотские вопросы по форме, которую, очевидно, скачал из интернета: «Опишите, пожалуйста, ключевые метрики вашего проекта», «Каковы ожидаемые KPI на ближайший квартал?», «Проводили ли вы SWOT-анализ вашей гипотезы?». Я смотрел на него, на его пустое, старательное лицо, и понимал, что спорить бесполезно. Я механически отвечал, используя их же птичий язык, говорил про «повышение индекса предсказуемости» и «оптимизацию информационных потоков». Он все тщательно записывал. Это был театр абсурда.
Потом меня вызвал Стригунов. Его допрос был иным. Коротким, четким, без эмоций. «Вы осознаете, что ваши действия могли привести к неконтролируемому выбросу энергии?», «Вы действовали по прямому приказу Орлова?», «Кто еще, кроме членов вашей группы, был осведомлен о деталях эксперимента?». Я отвечал так же коротко, ссылаясь на то, что действовал в рамках поставленной задачи по анализу.
Когда я вернулся в наш конференц-зал, там уже были все. Алиса была в ярости после разговора с кем-то из людей Зайцева, кто пытался доказать ей, что ее Резонатор может вызвать «неконтролируемый темпоральный сдвиг». Варя была тихой и подавленной — ей пришлось полчаса объяснять Стригунову, почему ее литофит-симбионт не является «незадекларированным биологическим оружием».
Мы были заперты. Наша охота, наш диалог, наш прорыв — все было остановлено. Не Эхом, не какой-то внешней угрозой. Нас остановили наши же коллеги. Страх, догматизм и карьеризм оказались куда более страшным противником, чем любой призрак из другого измерения. Мы сидели в тишине, каждый понимая, что проиграли этот раунд. И что следующего может и не быть.
***
Понедельник катился к своему бесславному закату.
Наш конференц-зал, еще утром казавшийся штабом революции, превратился в камеру предварительного заключения. Мы сидели, разбросанные по углам, каждый погруженный в свое собственное бессилие. Воздух был тяжелым и спертым, как в склепе. Работа нашей группы была не просто остановлена — она была показательно, унизительно парализована.
Я сидел, тупо уставившись в черный экран своего ноутбука. Доступ к данным был закрыт. Моя модель, мой прорыв, мой триумф — все это было заперто за семью печатями бюрократической машины Косяченко. Алиса сидела у окна, глядя на серый внутренний двор, и ее кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Она не говорила ни слова, но я чувствовал, как в ней кипит ярость. Варя молча гладила свой контейнер со светящимся камнем, который теперь едва тлел, словно разделяя общее уныние. Даже Гена, который заскочил к нам на пару минут, выглядел подавленным. Он попробовал пробиться через блокировки, но наткнулся на глухую стену, возведенную людьми Стригунова.
— Они не просто закрыли порты, — процедил он сквозь зубы, прежде чем снова исчезнуть в своей берлоге. — Они инвертировали саму топологию сегмента сети. Эти… дилетанты… они используют кувалду там, где нужен скальпель. Еще пара таких «проверок», и вся инфосфера института схлопнется в черную дыру.
Мы были в клетке. И самое мучительное было то, что за ее пределами что-то происходило. Мы лишились нашего единственного канала связи с Эхом, нашего «Резонатора». Мы оборвали диалог на самой важной ноте. И теперь оно, наш таинственный собеседник, осталось одно, в той тишине, которую мы для него создали, а потом так грубо нарушили. Что оно подумает? Что оно сделает?
Ответ пришел раньше, чем мы ожидали.
Нас вызвал Толик. Он, в отличие от нас, работал зале СИАП, заявив, что «даже если наступит конец света, отчеты по базам данных должны быть сданы в срок». Когда мы пришли, весь кабинет наполнял его возмущенный рык:
— Да что за чертовщина сегодня творится?!
Он стоял посреди зала, указывая на принтер Людмилы Аркадьевны. Тот, вместо того чтобы мирно дремать в режиме ожидания, с деловитым жужжанием выплевывал один лист за другим.
— Он с ума сошел! — кипел Толик. — Я ничего не отправлял на печать! Он сам по себе начал! Наверное, Косяченко теперь требует от нас ежеминутные отчеты!
Я подошел и взял верхний лист. Он не был пустым. И на нем не было текста. Весь лист был заполнен одной-единственной, невероятно сложной диаграммой. Это была не карта Штайнера, а что-то другое. Изящная, симметричная структура, похожая на разрез какого-то многомерного кристалла. Я узнал ее. Это была та самая геометрическая фигура, тот самый «следующий вопрос», который Эхо оставило нам в пятницу.
— Это не сбой, — прошептал я, показывая лист Алисе.
Она взяла его, и ее глаза расширились.
— Он… он пытается достучаться.
И тут же запищал внутренний коммуникатор на столе Игнатьича. Тот, который всегда был выключен. Я подошел и нажал кнопку ответа.
— Степан Игнатьевич? — раздался из динамика взволнованный голос какого-то сотрудника из другого отдела. — У нас тут с системой визуализации что-то странное! На всех экранах в лаборатории… на долю секунды появляются какие-то уравнения! Сложные, мы таких даже не видели! А потом исчезают! Гена говорит, что у него все чисто!
Не успел он договорить, как экран на моем заблокированном рабочем столе на мгновение вспыхнул. Черноту прорезали светящиеся зеленые символы. Это была одна из формул, которую Эхо в пятницу «исправило» в моей модели, добавив тот самый поправочный коэффициент Штайнера. Формула провисела на экране секунду и погасла.
Это не был хаос. Это не были случайные сбои, как в прошлый раз. Это была целенаправленная, методичная рассылка. Эхо не мстило. Оно не сеяло панику. Оно пыталось продолжить разговор. Оно отчаянно «спамило» по всей сети института фрагментами нашего последнего диалога, пытаясь найти тот самый узел, тот самый терминал, который ответит ему. Оно искало нас.
Мы вернулись в конференц-зал, где сидела бледная Варя и Орлов, которого кто-то уже успел вызвать.
— Оно проснулось, — сказал я, кладя перед ним лист с диаграммой. — И оно нас ищет.
В этот момент зазвонил личный мобильный Орлова. Он посмотрел на номер, нахмурился и ответил.
— Иван Ильич? Что у вас?
Я слышал только обрывки взволнованного, картавого голоса Иголкина из трубки: «…совершенно спонтанно… без инициализации… кристалл сам… модулированный сигнал… повторяет последовательность простых чисел…»
Орлов слушал, и его лицо каменело.
— Я понял. Ничего не предпринимайте. Переведите комплекс в режим пассивного наблюдения. И никого не подпускайте к лаборатории.
Он положил трубку.
— В ОГАЗ и ХГ самопроизвольно активировался один из левитирующих кристаллов, — глухо сказал он. — Он начал транслировать световые импульсы. Последовательность такая же, как была в лаборатории Алисы в пятницу.
Мы были заперты. Нас лишили всех инструментов, всех доступов. Мы сидели в этой комнате, как в бункере, слушая донесения о том, как снаружи разворачивается то, что мы сами спровоцировали. И мы ничего не могли сделать. Чувство бессилия было почти физически невыносимым.
И тут произошел финал этого безмолвного диалога.
Большой мультимедийный экран в нашем конференц-зале, до этого темный и безжизненный, внезапно вспыхнул ровным, белым светом. Мы все вздрогнули. Он не был подключен ни к одному из наших компьютеров. Он жил своей жизнью.
На белом фоне медленно, словно ее рисовала невидимая рука, начала проступать та самая невероятная геометрическая фигура. Вопрос, который Эхо задало нам в пятницу. Она висела в центре экрана, медленно вращаясь, переливаясь всеми цветами радуги. Она была не просто изображением. Она была посланием. Безмолвным, настойчивым, полным не угрозы, а… ожидания.
