— Уходим, — коротко скомандовал Вадим.

Мы поспешно покинули лабораторию, и Алиса, на всякий случай, заклинила оплавленную дверь куском арматуры.

Следующая остановка, через пару часов, была еще глубже, еще дальше в прошлом. Мы прошли через длинный, узкий туннель, который, судя по всему, когда-то был кабельным коллектором. Здесь нам пришлось ползти на коленях, и ощущение замкнутого пространства было почти невыносимым. Наконец, мы оказались в небольшом, круглом зале.

— Пятидесятые, — сказал я, осматриваясь. — Эпоха холодной войны и телекинеза.

В центре зала стоял большой стол, на котором были разложены… обычные предметы. Столовые ложки, игральные кости, колода карт, даже несколько погнутых гвоздей. Вокруг стола стояли странные, примитивные на вид приборы, похожие на гибрид осциллографа и радиоприемника. На одном из стульев лежал раскрытый лабораторный журнал.

Я осторожно взял его. Бумага была ветхой, чернила выцвели. Записи были сделаны от руки, аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

«Эксперимент 34-Б. Объект 7. Контролируемое психокинетическое воздействие. Цель: изгиб металлических столовых приборов. Результат: отрицательный. Объект жалуется на головную боль и присутствие „посторонних мыслей“. Рекомендуется увеличить дозу стимулятора…»

Я листал страницы. Десятки, сотни записей о неудачных экспериментах. Отчеты о людях, которых использовали как инструменты, как расходный материал в погоне за чудом.

— Они пытались взломать сознание, — прошептала Алиса, заглядывая мне через плечо. — С помощью электрошока и наркотиков. Варвары.

— А что это за шум? — спросил Вадим, который осматривал приборы.

Я прислушался. Из одного из детекторов доносился тихий, едва различимый треск. Как счетчик Гейгера. Я включил рацию.

— Ген, ты на связи? Мы в старой лаборатории по психокинезу. Тут один прибор… фонит.

Несколько секунд молчания.

— Вижу, — раздался голос Гены. — Лех, это не радиация. Это… эхо. Очень слабое. Прибор уловил отголосок.

Мы все посмотрели на погнутые ложки на столе. Они были не просто результатом неудачного эксперимента. Они были отпечатком чьей-то боли.

Наш путь становился все более странным, все более жутким.

Мы шли не просто по заброшенным коридорам. Мы шли по кладбищу идей, по местам забытых трагедий и безумных надежд. Каждая лаборатория была памятником своей эпохе, своему подходу к непостижимому.

— Мы почти у цели, — сообщил Вадим, сверяясь с картой Палыча. — Старый дренажный коллектор — за этой дверью.

Дверь была деревянной, разбухшей от влаги. Она поддалась с протяжным стоном, и мы оказались в огромном, гулком пространстве. Это был главный коллектор, туннель высотой в два человеческих роста. По его дну, журча, текла вода. Воздух был тяжелым, влажным, и в нем висел тот самый запах озона. Только здесь он был гораздо сильнее.

— Вот оно, — сказала Алиса, доставая свой прибор. Индикатор на нем светился тревожным, фиолетовым цветом. — Фон здесь зашкаливает.

— Движемся к источнику, — сказал я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — По карте Палыча, технический лаз должен быть где-то здесь. В стене.

Мы пошли вдоль туннеля, наши фонари выхватывали из темноты ржавые трубы, скользкие, поросшие мхом стены, и странные, похожие на руны, символы, нацарапанные кем-то очень давно.

— Вот! — воскликнул Вадим.

Он нашел его. Это был не люк. Это была просто квадратная дыра в стене, на уровне человеческого роста, прикрытая ржавой металлической решеткой. Она была едва заметна в полумраке.

— Это он, — подтвердила Алиса, сверяясь с показаниями своего прибора. — Самый сильный сигнал идет оттуда.

Решетка была закреплена на четырех массивных, вмурованных в бетон болтах. Они проржавели настолько, что казались единым целым со стеной.

— Ну что, алхимик, — усмехнулся я, глядя на Алису. — Есть у тебя в рюкзаке портативный автоген?

Она покачала головой, но в ее глазах уже плясали знакомые огоньки.

— Автогена нет. Но есть кое-что получше.

Она снова полезла в свой рюкзак. И я понял, что наше путешествие по музею забытых эпох закончено. Впереди нас ждала встреча с самым главным его экспонатом.

***

Алиса извлекла из своего рюкзака не горелку, а два небольших, похожих на шприцы, устройства и маленькую металлическую коробочку.

В ее действиях была сосредоточенная точность хирурга, готовящегося к сложной операции. Она подошла к решетке, и я увидел, как один из Вадимов молча встал за ее спиной, словно готовый в любую секунду прикрыть ее. Второй занял позицию у входа в коллектор, наблюдая за нашими тылами.

— Кислотный резак, — коротко пояснила Алиса, смешивая в коробочке содержимое двух шприцов. Жидкость внутри зашипела и пошел едкий, кислый дым. — Разработка ОКХ. Проедает почти любой металл. Держитесь подальше и не дышите этим.

Она аккуратно, с помощью длинного пинцета, нанесла получившуюся пасту на головки четырех болтов. Металл зашипел, как мясо на раскаленной сковороде, и начал оплывать, превращаясь в черную, пузырящуюся массу. Запах был отвратительным. Через пару минут болты просто исчезли, оставив после себя лишь дымящиеся дыры в бетоне.

— Готово, — сказала Алиса, отступая. — Вадим.

Вадим, стоявший рядом, без лишних слов взялся за решетку и с тихим, скрипучим стоном потянул ее на себя. Она поддалась. За ней чернел узкий, прямоугольный проход, достаточно большой, чтобы в него мог протиснуться человек.

Изнутри пахнуло чем-то другим. Не просто сыростью. Это был сухой, пыльный запах очень старого, давно непроветриваемого помещения, смешанный с тем же знакомым, едва уловимым озоном.

— Я первый, — сказал Вадим. — Проверяю.

Пригнувшись, он исчез в темноте, разрезаемой светом фонарей. Несколько секунд напряженной тишины.

— Чисто, — раздался его голос из рации, глухой и искаженный. — Проход короткий. Выходит в большой зал. И… здесь странно.

Мы полезли следом. Лаз был тесным, его стены были покрыты слоем липкой, черной пыли. Он был короткий, не больше пяти метров, и вывел нас в… зал. Огромный, круглый, с высоким куполом потолка, который терялся где-то вверху, за пределами лучей наших фонарей. В центре зала стояло что-то массивное, накрытое брезентом. Вокруг — ряды каких-то приборов, похожих на те, что мы видели в лаборатории 50-х, только гораздо больше и сложнее. Это и был тот самый замурованный сектор. Лаборатория Штайнера. Сердце «Эха».

— Вадим, что ты имел в виду, говоря «странно»? — спросила Алиса, осматриваясь.

— Воздух, — ответил он, стоя в центре зала. — Он… дрожит.

И тут я это почувствовал. Это не была вибрация. Это было что-то другое. Едва заметное, почти подсознательное ощущение… ряби. Как будто смотришь на мир через слой нагретого воздуха. Изображение было четким, но в то же время неправильным.

— Леша, данные! — воскликнула Алиса.

Я посмотрел на планшет, который держал в руках. Графики фоновой активности, до этого идеально ровные, начали дрожать, покрываясь мелкой, хаотичной рябью.

— Что происходит? — спросил я.

И в этот момент мы их увидели.

Они появились из ниоткуда.

Полупрозрачные, мерцающие фигуры людей в белых лабораторных халатах. Они не шли, они бежали. Бежали в панике, их лица были искажены беззвучным криком. Они пробегали сквозь нас, сквозь приборы, сквозь стены. Один из них, споткнувшись, упал, и его фигура на мгновение распалась на тысячи светящихся частиц, а потом снова собралась. Они не видели нас. Они были заперты в своем собственном, отчаянном моменте, который повторялся снова и снова.

— Темпоральное эхо, — прошептал я, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. — Это… это они. Команда Штайнера. Из тридцать восьмого года.

Это был не просто призрак. Это был зацикленный, повторяющийся фрагмент времени, впечатанный в саму структуру пространства. Момент катастрофы, который проигрывался здесь, в этой изолированной комнате, уже почти сто лет.