Час.
У нас был всего час. Он не просто преградил нам путь. Он поставил таймер на уничтожение мира. Нашего мира.
Я смотрел на этого человека, на его спокойное, решительное лицо, и понимал самую страшную вещь. Он не был злодеем. В своей собственной картине мира, он был героем. Спасителем. Он был ученым, который столкнулся с чем-то, что разрушало саму основу его веры — веры в порядок, в логику, в предсказуемость Вселенной. И он, как хирург, решил ампутировать эту непостижимую, пугающую аномалию, даже если для этого придется пожертвовать целым институтом. Он не просто исправлял свою ошибку, когда пытался «договориться» с хаосом. Он изгонял ересь из храма науки. И он был готов сжечь этот храм дотла, лишь бы убить демона, поселившегося в нем. Этот холодный ужас был глубже и реальнее, чем страх перед призраками или временными разрывами. Это был страх перед абсолютной, непоколебимой уверенностью человеческого разума, столкнувшегося с непознанным.
***
Оставшись одни в гулком, мерцающем коридоре, мы с Алисой на мгновение замерли, глядя друг на друга.
Всего один час отделял нас, институт, а возможно и весь город от катастрофы, спланированной с холодной, математической точностью. Ужас, ледяной и вязкий, грозил парализовать волю, но взгляд Алисы, твердый и яростный, выдернул меня из оцепенения. В ее зеленых глазах не было страха. Была ярость. Ярость воина, которому только что объявили несправедливую, тотальную войну.
— Назад! — скомандовала она, и мы бросились прочь от зала с темпоральным эхом, к массивной гермодвери, которую миновали несколько минут назад. — Нужно заблокировать проход. Купить время.
Это был первобытный, почти животный инстинкт. Забаррикадироваться. Спрятаться. Но в этом безумии это был единственный логичный шаг. Мы навалились на тяжелую стальную створку. С протестующим скрежетом она поддалась. Замок был сломан, но сама масса двери, казалось, могла сдержать целую армию. Рядом валялись какие-то старые, проржавевшие балки, остатки давно демонтированных конструкций. Не говоря ни слова, мы начали таскать их, заваливая проход. Металл скрежетал о металл, наши руки покрывались ржавой пылью и саднящими царапинами, но мы не чувствовали боли. Каждая балка, каждый кусок арматуры, который мышцы с трудом водружали на нашу импровизированную баррикаду, был еще одной отвоеванной секундой.
— Игорь Валентинович! — выкрикнул я, доставая из кармана рацию, которую мне вручил Гена. — Орлов, вы меня слышите? Прием!
Руки дрожали, я едва мог нажать на кнопку передачи. Несколько секунд ответом была лишь тишина, наполненная треском статики.
— Алексей, я на связи. Что у вас? — голос Орлова был напряженным, но ровным. Он был в своем командном центре. Он ждал.
— Зайцев! Он здесь. Он запустил протокол «Красная Земля»! Самоуничтожение реактора под лабораторией Штайнера! У нас час! — выпалил я на одном дыхании.
Пауза в эфире показалась вечностью. Я слышал, как на том конце кто-то приглушенно выругался.
— Понял. Я направлю Стригунова с группой, чтобы остановить его, но они могут не успеть пробиться. Вся эта часть института… она плывет. Аномалии блокируют проходы. Мы отрезаны. Алексей, вы единственные, кто может…
В этот момент гулкий коридор за нашими спинами озарился странным, мягким светом. Мы с Алисой резко обернулись. Там, где раньше была глухая стена, теперь медленно проступал прямоугольник света — контур двери, которой здесь не было.
— Игорь Валентинович, стойте! — крикнул я в рацию. — Что-то происходит.
Дверь-призрак стала абсолютно реальной и со щелчком открылась. На пороге, освещенный идущим изнутри ровным белым светом, стоял Иван Ильич Иголкин. Его обычно безупречный костюм был помят, а знаменитая ленинская бородка растрепалась. За ним, как две несокрушимые тени, стояли Вадимы в своей полной полевой экипировке.
— Прошли через старые эвакуационные туннели, — без предисловий начал Иголкин, энергично шагая к нам. Его картавость сейчас звучала не комично, а как треск счетчика Гейгера в зоне повышенной опасности. — Весь институт на ушах. Карантин высшего уровня. Что у вас тут стряслось, товарищи?
Прежде чем мы успели ответить, наша хлипкая баррикада содрогнулась от мощного удара.
— Поздно, — прошептала Алиса, глядя на прогибающуюся дверь.
Металлическая балка, которую мы с таким трудом затащили, с визгом проехалась по полу. Дверь содрогнулась еще раз, и из щели посыпалась бетонная крошка. Они не пытались ее взломать. Они выносили ее вместе с рамой.
В следующий миг дверь с оглушительным грохотом рухнула внутрь.
В проеме, в облаке пыли, стояли Зайцев и два его аспиранта. Лицо профессора было абсолютно бесстрастным, он смотрел на нас так, словно мы были не людьми, а лишь последним, досадным препятствием на пути к цели.
— Михаил Борисович, вы сошли с ума! — крикнул Иголкин, вставая между нами и Зайцевым. Его обычно энергичное лицо было бледным от ярости.
— Отойдите, Иван Ильич, — спокойно ответил Зайцев. — Это не ваше дело. Вы не понимаете всей опасности. Я исправляю ошибку. Свою. И ошибку Штайнера.
Его аспиранты сделали шаг вперед. Но тут же перед ними встали Вадимы. Они двигались синхронно, как единый механизм. Я увидел, как они достали из разгрузочных жилетов небольшие, тускло поблескивающие металлические цилиндры. Одновременное, едва уловимое движение кистей. Тихий щелчок.
И в воздухе между двумя группами возникло нечто. Это не было похоже на силовой щит из фантастических фильмов. Воздух просто… сгустился, пошел рябью, как от сильного жара. Пространство исказилось, создавая невидимый, но абсолютно реальный барьер. Один из аспирантов Зайцева, не заметив его, шагнул вперед и с глухим стуком врезался в пустоту. Его отбросило назад, как от удара невидимого кулака.
— Мы его задержим, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес один из Вадимов, не отводя взгляда от Зайцева.
— Вы не пройдете, Михаил Борисович, — с неожиданной сталью в голосе сказал Иголкин. Он стоял, широко расставив ноги, и его невысокая, коренастая фигура сейчас казалась несокрушимой скалой. — Мы можем спорить о теориях. Мы можем ненавидеть методы друг друга. Но мы не позволим вам уничтожить этот институт!
Зайцев посмотрел на светящийся барьер, потом на Иголкина, на неподвижных, как истуканы, Вадимов. Я впервые увидел в его глазах что-то похожее на неуверенность. Он не ожидал такого сопротивления. Его безупречный план, в начале основанный на логике и уравнениях, а далее на грубой силе, столкнулся с иррациональной, непреклонной волей других людей.
— Идите! — крикнул нам Иголкин через плечо. — Мы задержим его, насколько сможем!
Я посмотрел на Алису. В ее глазах было то же самое, что чувствовал и я: горькое сожаление от того, что мы бросаем их здесь, и одновременно — жгучая благодарность. Мы кивнули. Это была не наша битва. Наша ждала впереди.
Когда мы развернулись, чтобы бежать в зал с призраками прошлого, он снова был там. Хранитель. Он материализовался из воздуха рядом с нами, спокойный и величественный, словно и не уходил. Он посмотрел на нас своими древними, зелеными глазами, потом в сторону лаборатории. Призыв был ясен.
Мы с Алисой, под молчаливым, мудрым взглядом черного кота, бросились вперед, в дрожащий, нестабильный воздух зала, оставляя за спиной глухие удары, бьющиеся о невидимый щит, и крики людей, вступивших в последнюю, отчаянную битву за душу науки.
***
Зал встретил нас не темпоральным эхом и не призраками прошлого.
Он встретил нас агонией. Сердце Штайнера, его невероятное творение, билось в предсмертных конвульсиях. Огромный черный кристалл уже не просто пульсировал фиолетовым светом. Он истекал им. Темно-лиловые разряды, похожие на молнии, с сухим треском били из его ядра в окружающие консоли. По его идеальным граням, как незаживающие раны, расползались черные, бездонные трещины, из которых сочилась не просто тьма, а физическое, осязаемое ничто.
