Великий Инквизитор уселся на край колодок, как на барный стул.

— Ну попробуйте, — сказал Мартин. — Интересно, что скажет Совет кураторов и лично герцог, и все, к кому я обращусь за поддержкой.

— Март, — в ледяных глазах, глядящих на него в полумраке допросной, что-то на секунду изменилось, — я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Чтобы имел к этому отношение. Поверь, я пока сильнее, я тебя сожру. Хотя бы ради твоей матери…

Истерически взвизгнула дверь. Белый, с перекошенным лицом, на пороге стоял старший администратор Дворца Инквизиции:

— Ведьма… захватила школу. С детьми. Обещает всех сжечь. Если верховный инквизитор… к ней не явится, и назначила время… полчаса…

Он еще говорил, а Клавдий Старж уже вскочил, головой почти коснувшись потолка:

— Ставки растут. К ней явится целый Великий Инквизитор.

— Нет. — Мартин отступил к двери. — Ей нужен я. Я ее знаю, она знает меня…

— Это уже не «она»! Я сам к ней пойду, а тебе приказываю оставаться здесь, и…

Мартин дернул аварийный рычаг в стене. Запрыгала по камню сорванная пломба. С потолка упала решетка, отрезая допросную от выхода. Железные прутья с лязгом вошли в пазы на полу.

— Прошу прощения, — сказал Мартин. — Здесь, в Однице, последнее слово за мной.

Великий Инквизитор, запертый по ту сторону решетки, оскалился и сделался по-настоящему страшным:

— Администратор! Открыть!

— Нужен ключ. — Голос администратора звучал, как жалобное блеянье. — Я сейчас принесу…

Прыгая через ступеньки, Мартин бежал по лестнице вверх. Минут двадцать они здесь провозятся.

А счет идет на секунды.

Вопили сирены. Машина Инквизиции неслась по свободной трассе, дорогие автомобили прижимались к обочинам. До срока, объявленного ведьмой, оставалась пара минут.

Школа. Двор, пока еще пустой. Гостеприимно распахнутая входная дверь.

Он чуял ее: слева от входа, в актовом зале. Большое помещение над столовой, напротив спортзала. Недавно он был здесь, он стоял на сцене, он вел профилактическую работу. Теперь из зала несло запредельным ужасом: воин-ведьма, колодец под девяносто, ходячая смерть.

Он попробовал не думать о трупах в раздевалке, о скрученных, как жгут, телах с затылками на месте лиц и осколками ребер, торчащими сквозь форменные рубашки. Остановился у входа в зал; на доске для объявлений пестрела под стеклом памятка ведьме-подростку.

Дверь, намертво заблокированная, открылась, едва он коснулся ручки. Внутри стоял густой спертый дух, ни струйки чистого воздуха. Деревянные кресла. Застывшие на местах школьники и немногие учителя. Директриса на полу у стены, возможно, инфаркт. И та, что недавно была Майей, на сцене, спиной ко входу.

— Привет, — сказал Мартин. — Ты хотела меня видеть?

Она обернулась: выше, чем была, сантиметров на пять. Бледная. Зрачки расширились: она впервые увидела инквизитора глазами действующей ведьмы. Все силы Мартина сейчас уходили на то, чтобы продемонстрировать слабость, покорность и ни в коем случае не встречаться с ней взглядом.

— Смотри, — он развел руки в стороны, — эти ребята тебя не обижали. Они очень боятся сейчас. Давай их отпустим?

Последовала длинная пауза. Мартин ждал, подняв руки, размеренно дыша, пытаясь без слов объяснить ей, что он сейчас в полной ее власти. Как и этот зал. И эти дети. Что она решит — непредсказуемо, но Мартин должен хотя бы попытаться.

— Они смотрели, как меня травят, — хрипло сказала ведьма, — и смеялись.

Кто-то в зале зарыдал, зажимая себе рот; Мартин старался дышать глубоко и очень ровно. Она не убила его на месте — хорошо. Она ответила — прекрасно. Она помнит свои обиды — почти фатально. Если ведьма явилась, чтобы мстить, никто из этого зала не выйдет.

— Они дети, — сказал он мягко. — Ты хотела, чтобы я пришел? Я здесь. Давай их отпустим.

— Нет… Я хочу, чтобы ты с ними говорил. Чтобы ты повторил свое вранье, которое втюхивал мне. — Та, что недавно была девочкой Майей, застыла на краю сцены, будто над пропастью. — Что ведьмы не опасные! Повтори! Что они талантливые! Что люди и ведьмы должны жить в мире! Говори, быстро, говори!

Она раскрыла ладонь, выпуская столбик огня.

Медленно, шаг за шагом, он шел по центральному проходу, мимо застывших в креслах подростков. Пламя с ее ладони, вертикальная свечка, отражалось на бледном восковом лице. Мартину казалось, что он слышит, как трещит бикфордов шнур, подползая к бомбе.

— Ведьмы, — сказал Мартин, — прекрасны. Талантливы. Умны. Сильны. Я буду повторять это, сколько захочешь.

Каждый шаг сокращал расстояние между ними.

— За что вы нас так ненавидите?!

Пламя на ее ладони потянулось к потолку. Мартин остановился, будто налетев на стеклянную стену.

Она, оказывается, позвала его не затем, чтобы убить, наоборот. Она хотела утешения. Она ждала, что Мартин, всемогущий в ее глазах, скажет: все образуется. Оставим прошлое. Мертвые ребята оживут. Ты перестанешь быть тем, кем стала. Инициацию можно отменить. Вот чего она ждала. Вот чего она от него хотела.

— Ни капли ненависти, — сказал он и вошел с ней в зрительный контакт. — Ты же видишь меня насквозь, ты знаешь, что я не вру. Все будет хорошо, Майя.

При всем чудовищном боевом потенциале она была неопытна и наивна и не знала, на что способен маркированный инквизитор.

Пожарные машины загораживали въезд; Клавдий бежал ко входу, несся большими скачками, и все равно казалось, что он еле движется. Не приходилось расталкивать ни полицейских, ни зевак, ни обезумевших от ужаса родителей, — люди шарахались с его пути, будто сносило ветром. Ведьма была совсем близко, ее тень поднималась выше школьного здания, выше старых тополей, достигала неба…

И вдруг исчезла. Клавдий споткнулся и замедлил шаг. У школьного порога стоял кордон, ему попытались заступить дорогу, бледный полицейский что-то втолковывал, но ведьмы больше не было. Она исчезла.

Школьная дверь открылась.

Вышел Мартин с ребенком на руках. Девочка лежала без движения, будто сонная, но Клавдий знал, что она мертва. Полицейский вытащил телефон, чтобы сделать фото, — Клавдий, не глядя, выбил трубку из его рук.

Мартин с девочкой вошел в «Скорую помощь».

В школу ринулась толпа — родители, врачи, полицейские. «Скорая» с Мартином и девочкой взвыла сиреной и отъехала. Клавдий смотрел им вслед.

— Почему ты не оглушил ее?

— Не хотел, чтобы ребенок мучился.

В парадном инквизиторском кабинете светило солнце в высокие узкие окна.

— Это был уже не ребенок.

Мартин молчал. Он выгорел изнутри за несколько часов и продолжал обугливаться. Клавдий искал слова и не мог найти, получалось не то, не так, пафосно, фальшиво:

— Ты уничтожил бомбу за пару секунд до взрыва. Никто не посмеет осуждать. Ты сам не посмеешь себя осуждать, или ты не инквизитор, а мальчик для битья. Слышишь?

Мартин молчал, водя ручкой по листу бумаги. Клавдий не знал, что делать и что говорить.

— Мартин, ты спас пятьдесят девять детей, и…

— Вот рапорт. — Мартин расписался снизу страницы. — Мне нужно пару дней, чтобы передать дела новому куратору. Или исполняющему обязанности.

Он достал из кармана и положил рядом с рапортом свой инквизиторский жетон.

— Отлично. — Клавдий взял бумагу, сложил вдвое, потом вчетверо. — Прекрасно. Рапорт я рассмотрю, по закону у меня на это десять дней… рабочих. А жетон оставь, пожалуйста, еще пригодится. Сейчас надо выйти к журналистам, тебе и мне, и спокойно, доказательно поговорить с людьми: вот динамика активности ведьм. Вот процент раскрытых преступлений. Вот сравнительная таблица за последние десять лет и за двадцать лет… И спросить: а не зажралась ли ты, почтенная публика? Здесь нельзя было ночью пройти по улице! Здесь в море вылавливали трупы каждый день, а теперь что?! Теперь привыкли к безопасности, расслабились, забыли, на что способны ведьмы, и все ужасно удивляются, если кого-то вдруг убьют…