— Ну крепость-то ты мне позволишь отстоять?! — Он посмотрел с тревогой.
— Вряд ли, — злорадно сказала Эгле, продолжая щелкать. — У тебя жалкий гарнизон, а у врага — много тысяч латников с катапультами!
— Зато у меня лучники с бронебойными стрелами, — сказал Мартин хищно, — горящее масло, раскаленное олово, требушеты и неслыханный боевой дух.
Эгле подключила вспышку и сверкала теперь, как молния, не останавливаясь ни на секунду:
— Что станет с боевым духом, когда у защитников закончится еда?
— Никто не сдастся! Я выйду на стены в первых рядах!
Кружевной воротник лежал на его плечах самым естественным образом, а темно-синий бархат с золотым шитьем гармонировал с цветом волос и сверкающих глаз. Эгле не прекращала съемку:
— Правильно! Иди! Победа или смерть! Ты рыцарь, Мартин, а не…
Она хотела сказать «а не инквизитор», но прикусила язык. Есть границы, которые пересекать не следует.
В воскресенье, во второй половине дня, его начинали теребить и дергать. То есть дергать его пытались и раньше, начиная с вечера пятницы, но Мартин решительно переносил все вопросы на понедельник или отключал телефон.
В воскресенье работа шла за ним по пятам, как изголодавшийся зверь. Телефон звонил каждые полчаса.
— Понимаешь, — говорил Мартин виновато, — раньше я в эти дни брал дежурства, ходил в патрули, всех консультировал по первому требованию. Они привыкли, что у меня нет выходных.
— Пусть отвыкают.
— Я говорю то же самое. Но у меня нет такого таланта, как у отца, который одним взглядом всех доводит до истерики.
Они сидели на холодной и почти пустой набережной. Солнце опускалось в море, это был безыскусный честный закат с парой крохотных облаков на чистом небе, с белой полоской от пролетевшего самолета, с медным, как сковородка, огромным диском, едва коснувшимся горизонта.
— Представь, вот так и замрет, — сказала Эгле. — И не будет опускаться, зависнет. Люди забегают, запаникуют…
— А мы будем сидеть и смотреть. — Мартин обнял ее, она зарылась носом в его мягкий шарф.
В сотне метров, на пляже, профессиональный фотограф со штативом и камерой снимал на фоне солнца девушку в купальнике, та прыгала, ходила колесом, замирала в балетных позах и, кажется, совсем не чувствовала холода.
Эгле засмотрелась на нее, а потом, скосив глаза на Мартина, вдруг поняла, что он сейчас не здесь. Не с ней. В другом месте. Эгле стало обидно.
— О чем ты думаешь?
Он спохватился:
— Извини. Замечтался.
— Нет, ну серьезно, что тебя так увлекает?
— Проклятый новый кодекс, — сказал он отрывисто. — Но мы об этом говорить не будем, и так уже мало осталось времени… Поехали ужинать?
Они много чего успели за эти два дня. Жарили рыбу на мангале под навесом, на почти пустом зимнем пляже. Смотрели кино, валяясь в постели, Эгле пересказывала ему биографии всех актеров и хвалилась личными знакомствами, а он удивлялся, как ребенок. Катались на машине по окрестным горам и ели мороженое под огромными соснами. Выходили в море на моторной яхте и загорали на разогретой солнцем палубе, пока капитан, он же кок, он же официант, накрывал в каюте ужин. Грелись у камина в прибрежном ресторанчике. И каждую минуту помнили, что самолет уже заправлен, что он выруливает на взлетную полосу — тот самолет, который унесет ее обратно в Вижну.
— Сегодня суббота? — Эгле зевнула, не открывая глаз.
— Понедельник. — Он обнял ее под одеялом.
— Суббота, — повторила она упрямо. — Я хочу субботу. Я не хочу никуда улетать.
— Оставайся.
— Когда-нибудь всех пошлю и останусь. — Она потерлась лицом о его подбородок. — А который час?
— Полвосьмого.
— Сколько?!
Она вскочила и рысью убежала в ванную. Мартин поднялся тоже; конец каникул — вот что он чувствовал. Конец прекрасных каникул длиной в два дня и две ночи. Потом у Эгле начнется съемочный период и она вообще не сможет к нему прилетать.
— Ты меня отвезешь? — Она вышла из ванной, на ходу расчесывая влажные волосы — сиреневые у корней и жемчужные на кончиках.
— Нет, я брошу тебя ловить попутку.
Эгле улыбнулась, стоя перед зеркалом. Собрала волосы на затылке, защелкнула янтарную заколку:
— А тогда позавтракаем в аэропорту? Если успеем?
Мартин кивнул, хотя знал, что они не успеют. Нечего было дрыхнуть.
Они стояли, обнявшись, в очереди на предполетный контроль. Потом он нехотя отпустил ее, Эгле ускользнула через рамку и с той стороны помахала ему рукой. Всякий раз, провожая ее глазами, он чувствовал себя так, будто ему без наркоза отнимают руку.
Через несколько минут она перезвонила:
— Я уже в самолете. А ты где?
— Сижу в кафе, вижу взлетную полосу, помашу тебе.
— Март, я закончу этот проект и перееду в Одницу, — сказала она очень серьезно. — Обещаю.
Во Дворце Инквизиции его ждала работа, которую нельзя было больше откладывать. Мартин всерьез воспринял слова отца: «Доказывай. Я буду рад, если ты прав». Мартин мечтал о дне, когда отец скажет: «Ты прав, у тебя получилось». Беда была в том, что, пытаясь сконструировать убежище для ведьм, он раз за разом обнаруживал себя за строительством тюрьмы.
Мартин перекраивал планы и переписывал нормы кодекса. Он подгонял ремонтников, инструктировал охранников, подбирал сотрудников в будущий изолятор, тем временем на стол во Дворце Инквизиции горой валились отчеты, статистические сводки, взаимные жалобы, которые его коллеги с удовольствием подавали друг на друга, наверное, затем, чтобы развлечь верховного инквизитора, которому иначе нечего было бы делать.
Он сидел в ненавистном парадном кабинете, делая ненавистную и ненужную работу, чтобы взяться за тяжелую, но хотя бы необходимую, когда перезвонил референт с горячей новостью: патруль взял ведьму с фальшивым регистрационным удостоверением. Мартин поначалу не поверил.
Свидетельство почти не отличалось от настоящего, сканер реагировал зеленым огоньком. «Обновлять» его ведьма могла сама и на этом погорела: патрульный обратил внимание на очень странную дату пройденного контроля — послезавтра. Выяснилось, что ни в какие реестры имя девушки не внесено. Четыре месяца назад она приехала из Альтицы — сбежала с далекой фермы в большой прекрасный мир, где носятся чайки над волнами и гудят белые пароходы. Устроилась официанткой в кафе. Снимает жилье вместе с подругами. На учете никогда не состояла, документ купила за небольшие деньги. Относительно небольшие, конечно, — девушке-официантке ради них надо работать месяц, причем без выходных.
Деньги она перевела на некий телефонный номер, сообщив свое имя (номер, естественно, одноразовый). Карточку взяла на другой день из закладки. Обратиться к специалисту посоветовала подруга…
— Имя подруги?
— Я не помню. — Она честно мигнула глазами.
— Милая девушка, — нехорошим голосом сообщил ей Мартин. — Я не знаю, как в провинции Альтица, но у нас за обман Инквизиции сажают в темный подвал с колодками и цепями.
Через несколько минут у него был список из пяти фамилий: ни одной нет в базе зарегистрированных ведьм. Еще через два часа всех привезли во Дворец Инквизиции, и Мартину даже не пришлось грозить: он просто накинул черный капюшон и поглядел на них внимательно сквозь прорези.
Правда выскочила наружу, как ошпаренная: парень одной из ведьм подрабатывал в припортовом инквизиторском офисе, обслуживал компьютеры и заодно, как выяснилось, лазал по служебным сейфам. Сначала ему пришло в голову сделать подарок своей девушке — почти настоящую карточку, с которой не надо ни становиться на учет, ни таскаться каждый месяц на контроль. Потом девушке пришло в голову продавать эти карточки подругам. Дело процветало пять месяцев, сколько всего было клиенток, ведьмы не знали; Мартин вызвал районного инквизитора, под носом у которого почти полгода совершалось преступление.
После обеда позвонил комиссар Ларри, который обязательно откладывал все другие дела, если Мартин его о чем-то просил. Парня, продававшего карточки, задержали, его компьютер распотрошили, нашли шаблоны документов и имена всех заказчиц: пять известных плюс еще семь новых. Все родом из Альтицы.
