— Не вмешивайся, — сказал он очень холодно. — Это мое дело.
Они прибыли через минуту — те самые трое в безрукавках из искусственного меха. Двое поднялись ко входу в квартиру, третий остался во дворе. Эгле застыла на лестнице между первым и вторым этажом, не решаясь ни подняться, ни спуститься.
— Уходите, — сказал Мартин через запертую дверь.
— Вам придется отпереть, — сказал чугайстер в дымчатых очках. — Или мы войдем без спроса.
— Я вооружен, — равнодушно отозвался Мартин.
Эгле не выдержала напряжения, бросилась по лестнице вниз, вылетела из подъезда как пробка. Если он будет стрелять… а он ведь будет. Чем это закончится для Мартина?!
Прошла минута — выстрелов не было; неужели люди, невольно притянувшие навку из могилы, все как один, сходят с ума?! Наверное, не все, кто-то же звонит чугайстерам… Но сотни погибших, якобы случайно упавших с крыши, утонувших в ванне, попавших под машину, — кто скажет точно, сколько несчастных случаев на самом деле убийства, за которыми стоит навь?!
Третий чугайстер невозмутимо расхаживал у своего фургона без окон. Покосился на Эгле; наверное, она выглядела красноречиво, потому что он счел нужным благосклонно кивнуть:
— Не беспокойтесь. Мы профессионалы.
В этот момент на втором этаже распахнулось окно и девочка в школьной форме, прыгнув, как белка, повисла на пожарной лестнице. Ее клетчатая юбка неловко задралась. Перебирая руками, торопливо подтягиваясь, она устремилась вверх, на крышу.
Чугайстер метнулся с места, добежал до лестницы, подскочил неестественно высоко, уцепился за железную ступеньку, догнал Майю и схватил за щиколотку. Майя вскрикнула. В окне появился Мартин, шире распахнул раму, девчонка протянула к нему руку — но чугайстер ловко перехватил ее за пояс и оторвал от лестницы. Его коллега в дымчатых очках выбежал из подъезда и оказался внизу в тот самый момент, когда чугайстер на лестнице сбросил Майю, будто мешок на погрузке. Чугайстер в очках поймал ее, закинул на плечо и понес к фургону.
Мартин взлетел на подоконник и прыгнул со второго этажа. У Эгле оборвалось сердце. Мартин выпрямился, шатаясь, в палисаднике. Чугайстеры, все трое, были уже у фургона.
Майя закричала снова, ее крик оборвался. Хлопнула дверца. Фургон сорвался с места, как на старте гоночного трека, — за секунду до того, как Мартин догнал его. Прошло едва ли десять минут с момента, как Эгле набрала на своем телефоне четыре единицы.
Вслед за фургоном Мартин выбежал со двора. Эгле ждала; он вернулся минут через пять, хромая. Не глядя на нее, вошел в подъезд. Эгле, как привязанная, поплелась за ним.
— Мартин, это иллюзия. Она не ребенок. Она не человек. Это навь, она давно не живая… Она ничего не чувствует…
Он не оборачивался.
Дверь в квартиру была приоткрыта. Мартин вошел и захлопнул ее. Эгле постояла на лестничной клетке — у двери, брошенный, стоял ее чемодан.
Потом она отперла дверь своим ключом и вошла.
В прихожей на полу лежали детские книги.
В кабинете у открытого окна стоял Мартин. Смотрел во двор. Пространство в квартире было залито не просто холодом — льдом. Эгле становилось все труднее дышать: воздух, проникая в горло, выжигал внутренности, как серная кислота.
— Да, это я им позвонила. Нет, я не хочу тебя терять.
Мартин стоял к ней спиной, от него тянуло лютым инквизиторским морозом, и Эгле больше не могла находиться с ним в одной комнате.
Не найдя больше слов — ни одного, — она молча положила ключи на полку в прихожей и вышла.
У нее не было в Однице ни родных, ни друзей — никого, кроме Мартина. А теперь не было и Мартина; она шла по чужому городу, яркому, шумному, залитому огнями. Вечер был теплый, почти летний. Страстно танцевали фонтаны, переплетаясь струями. Вертелось колесо обозрения над бульваром. Гостиницы спорили друг с другом роскошью, экзотикой, архитектурной изобретательностью: висячие сады, поющие водопады, колоссальные аквариумы, макеты исторических зданий — этот город умел поражать воображение. Эгле шла, волоча за собой чемодан, боясь остановиться хоть на секунду.
Чемодан цеплялся колесами за тротуар, будто приговоренный, которого тащат на казнь. В какой-то момент силы кончились, ноги перестали ходить, Эгле села на каменный парапет и закурила.
Катились машины. Внутри спортивного черного «Волка» грохотали басы, грозя проломить днище и вывалить автомобильные внутренности. Белый кабриолет откинул крышу, выставив на всеобщее обозрение алый бархатный салон. Проехала полицейская машина, затененные стекла казались черными очками. С ревом прокатилась волна мотоциклистов. Эгле смяла пустую пачку: сколько прошло времени? Который час и куда ей идти?
— Сегодня хороший день, — сказала пожилая женщина, подтянутая и стройная, в элегантном легком пальто и соломенной шляпке.
Эгле похвалила бы ее вкус, если бы могла в этот момент с кем-то разговаривать. Но женщина не спешила уходить: она протянула Эгле пластиковую бутылку с водой, и Эгле поняла, что умирает от жажды.
Она выпила все до дна и облизнула губы:
— Спасибо.
— Хороший день, — повторила ее собеседница. — Чтобы пройти свой путь.
У нее были яркие молодые глаза на загорелом морщинистом лице.
— Тебя больше ничего не держит, просто сделай шаг. В конце пути ждешь себя ты-сама, ты-настоящая. Достойная и свободы, и любви. Пойдем?
Эгле наблюдала за всей этой сценой отстраненно, будто глазами оператора за камерой: вот она сидит на каменном парапете и выглядит так, будто только что упала с неба вместе с чемоданом. Вот ведьма — настоящая действующая ведьма, все происходит по сценарию, о котором много раз предупреждали инквизиторы: к вам подойдет незнакомая женщина… ее внешность зацепит ваше внимание… Эгле много раз воображала себе эту сцену. Ее коллеги, неинициированные ведьмы, бывало, спьяну признавались: она подошла ко мне, а я… кошмар, я чуть не согласилась… нет, я — никогда!
Ведьма была эффектна, особенно шляпка. Но Эгле чувствовала что-то вроде разочарования: для кино эта сцена должна была выглядеть ярче, эксцентричнее, по-другому.
— Пойдемте, — сказала Эгле. — Все равно этот вечер у меня совершенно свободен.
Отец звонил пять раз, Мартин не ответил. Потом перезвонили из канцелярии Дворца, Великий Инквизитор желал немедленно с ним говорить.
— Что случилось? Почему ты не отвечаешь на звонки?!
— Это личное, — с ненавистью сказал Мартин.
— Ты что… расстался с Эгле?!
— Перестаньте меня контролировать! — От его крика задрожали стекла, а соседи, вероятно, недоуменно переглянулись за толстыми звукоизолирующими стенами. — Не смейте меня контролировать!
Он бросил трубку.
Потом перезвонил в канцелярию и сделал то, чего никогда прежде не делал: заказал себе экстренный служебный рейс на Вижну.
Огромный тоннель был проложен под горным массивом больше ста лет назад. Заместитель куратора округа Ридна, Лоран Сорока, сидел за рулем в сквернейшем расположении духа. Мелькали фонари по обе стороны гладкой трассы. Ровно и с одинаковой скоростью, будто вагоны, катились машины вперед и назад. Заместитель куратора думал о своем предшественнике, Иржи Боре, и о колоссальном подлоге, который они учинили вдвоем с куратором Руфусом.
Все вскроется. Все непременно вскроется, Старж уже напал на след. Лоран напрасно дал себя уговорить давнему другу и патрону. Никакая карьера этого не стоит.
Лоран первым нашел тело Иржи Бора — на съемной квартире, где тот жил в процессе развода с женой. Заместитель куратора лежал на кухонном столе, среди опрокинутых кофейных чашек, держа в зубах собственное сердце. Место смердело кровью и ведьмой.
Она скрылась бесследно. В ситуации, когда Мартин Старж задержал ведьму в одиночку, Руфус упустил убийцу, а ведь погиб не рядовой оперативник, а второй человек в иерархии округа. Приличный куратор должен бы подать в отставку после такого провала, но Руфус сказал: «Я им такой радости не доставлю», — имея в виду обоих Старжей, старшего и младшего.
