Он замолчал и вдруг погрустнел — как будто опустился тяжелый полог.

— Что-то не так? — Эгле задержала дыхание.

— Воспоминания ходят бок о бок, — сказал Мартин. — Смешное, забавное… и другое. Я ведь пошел в этот театр, чтобы увидеть Дафну. Она как раз сбежала, не отвечала на звонки, я хотел посмотреть, как она танцует на сцене…

Эгле молча, крепко обняла его.

— …А она появилась на полминуты у самой дальней кулисы, — пробормотал он. — Я с трудом ее узнал, девочки все были одинаковые… От грусти, от разочарования я позволил Эльвире меня напоить.

— У балетных огромная конкуренция, — сказала Эгле. — Ученицу никто не выпустит в заглавной партии… Спи, Март. Спи, любимый. Завтра будет новый день, и мы начнем все сначала.

Когда Эгле наконец-то разлепила глаза, он стоял у окна, спиной к ней, глядя на серый городской пейзаж — прямые улицы, квадратные газоны, чуть присыпанные снегом. Тяжеловесные здания, уже сто лет назад казавшиеся нелепыми. И на горизонте — горы, конечно. Горы в дымке.

Мартин стоял, уставившись в окно, впав в оцепенение, будто забыв, что собирался делать. Из одежды на нем были только трусы, в опущенной руке он держал полосатый галстук, чистая рубашка висела рядом на стуле.

Эгле несколько секунд смотрела на его спину — на едва заметный шрам, похожий на татуировку, как если бы лед, разбитый чем-то острым, моментально затянулся снова. Он почувствовал ее взгляд и обернулся с улыбкой:

— Доброе утро.

На его ногах выше колена чернели кровоподтеки.

— А это что такое? — Эгле села в кровати. — Это что, я так тебя?!

— Ну что ты, — он проследил за ее взглядом, — это ерунда… Это Лара Заяц брыкалась, пока я подсаживал ее в вертолет…

Умиротворение, снизошедшее на него ночью, рассеялось, оставив только озабоченность:

— Все изменится. Я превращу спецприемник в человеческое место, я умею. И эту девчонку я превращу в человека.

Он опустился на край постели, склонился, щекоча упавшими на лоб волосами, поцеловал в щеку. Эгле почувствовала запах снега, мороза, свежего ветра, поймала Мартина за руку и не позволила больше встать:

— Ты же понимаешь, что она… не со зла?

— Эгле, я знаю о ведьмах больше, чем ты, — он осторожно высвободился. — Не волнуйся.

Эгле смотрела, как он одевается. Как повязывает галстук перед зеркалом — скучный полосатый галстук. Она не выдержала и спросила ревниво:

— А где тот, с осьминогами?

— Осьминоги для торжественных случаев, — он опустил воротник рубашки. — Помнишь, ты мне рассказывала про традиции инквизиторского костюма: в герцогский дворец — с золотыми обшлагами и золотой цепью, во Дворец Инквизиции — с красными обшлагами, на Совет кураторов — в галстуке с осьминогами…

Он замер на половине движения, глубоко задумавшись, глядя в пространство. Потом будто очнулся, заново перевязал и без того идеальный узел, с лица не сходило выражение болезненной сосредоточенности.

— Я никогда, никогда не стану повторять своих ошибок. Никогда. Я вчера пожалел, что связался с Ларой Заяц, но это так… минутная слабость.

— Главное, что ты вытащил ее из погреба, — сказала Эгле.

— Мы вытащили, — он сдвинул брови. — Поставили на учет… Ладно, я поставил…

Он снова задумался, потом озабоченно покачал головой:

— Что-то не так с этой девочкой. До инициации нельзя понять ни профиль ведьмы, ни силу, но очень она меня беспокоит…

— Ее затравили.

— Я много видел ведьм, которых травили. — Мартин вздохнул. — Дело не в том, что она пережила… Девушка от природы незаурядная. Чем-то похожа на Майю Короб. Из той вышла воин-ведьма с колодцем под девяносто… Что выйдет из этой? Нет-нет-нет, ей нельзя проходить инициацию ни в коем случае…

Он снова посмотрел в окно, будто надеясь увидеть там подсказку.

— Мартин, — сказала Эгле, поддаваясь порыву, — давай я еще раз поговорю с ней, как… ну, как психотерапевт? Или как старшая подруга? Тебя она просто не услышит. Во всяком случае пока.

— Нет, — он закрыл дверцу шкафа, — тебе с ней встречаться не надо.

— Почему?!

— Потому что другие люди будут с ней работать. — В его голосе скользнули интонации Клавдия Старжа.

Эгле вспыхнула:

— Ты не мог бы выключать инквизитора, когда со мной говоришь?!

— Извини, — сказал он удивленно. — Не хотел тебя обидеть.

Он подтянул стул и уселся у кровати, к Эгле лицом:

— Тебя она тоже не услышит. От тебя ей надо ровно одно — инициация, «пройти свой путь». Она станет уговаривать, уламывать, внушать тебе чувство вины, вам обеим будет очень плохо. Ей нужен психотерапевт, но не ты. Ты для нее — соблазн, понимаешь? Как под носом у голодного положить котлету…

Эгле смутилась. Ей стало неловко за свою вспышку.

— Это не значит, что я отказываюсь от твоей помощи, — терпеливо продолжал Мартин. — Поехали сейчас со мной, я тебя заново представлю господам инквизиторам провинции Ридна, и пусть только посмеют вякнуть.

— Не надо так их унижать, — пробормотала Эгле. — Дай время смириться. И вспомни, что кроме кнута у тебя есть…

— Где? — Он встал и демонстративно вывернул пустые карманы брюк. — Нет пряника. Не предусмотрен… Одевайся, поехали. Я бы хотел, чтобы ты была… чтобы я тебя постоянно держал в поле зрения.

— Купи мне поводок.

Она сама не поняла, как слова сорвались с языка. Вот только что было хорошо, тепло, доверчиво, спокойно. И вдруг — он мимоходом посягает на ее свободу, привычно, буднично, как галстук повязывает. А она в ответ, нисколько не задумавшись, намеренно причиняет ему боль. Автоматически, будто мышеловка.

Мартин не изменился в лице, но от него потянуло морозом.

— Прости, — сказала Эгле. — Я несу чушь, потому что мне страшно. И мне тошно от того, как этот мир устроен. И быть в нем ведьмой означает безысходность, как ни крути и ни прыгай. И если написать на бумаге, что ведьма свободна, свободы от этого не прибавится, даже если бумага с вензелями.

Он посмотрел без раздражения и обиды:

— Да, ты несешь чушь. Ты пережила потрясение, тебе жаль несчастную девчонку, ты не привыкла к своему новому статусу… И ты никак не расстанешься с иллюзиями, Эгле. Как только справишься, примешь вещи как есть, откажешься от мечты — тебе станет легче. И мне станет легче. И все повернется к лучшему. А Инквизиция Ридны будет встречать тебя по стойке «смирно», я позабочусь.

— Ладно. — Эгле снова легла, натянув одеяло до подбородка. — Ты… прав. Пожалуйста, возвращайся пораньше.

— Что ты будешь делать целый день одна? — спросил он с некоторой ревностью.

— Ну, — сказала Эгле, — я вообще-то профессионал… Мне пора озаботиться новыми проектами, иначе как я поведу тебя на премьеру?

Она заперла за Мартином дверь, выпила кофе и честно приступила к делам — для начала просмотрела письма, накопившиеся за последние несколько дней, и сообщения в профильных сообществах. Скандал, с которым она покинула свой последний проект, успел забыться, продюсеры бодро докладывали о начале съемок, и Эгле почувствовала горькое разочарование. Проект, которому она отдала столько сил, отторг ее, выкинул за дверь, пригласил на ее место другого художника по костюмам, ординарного, как пластиковая бутылка, и нахального, как соседская дрель, — она рассчитывала, что скандал будут помнить хотя бы несколько месяцев, но никто, оказывается, ничего не заметил, будто сомкнулась болотная ряска над брошенным камнем. Эгле, оказывается, преувеличивала свою известность, значимость для индустрии, свои заслуги.

Она прошлась по комнате и заставила себя успокоиться. «Ведьмина ночь», вот что стало источником новостей, перебившим все прочие страсти. Ведьмы, как правило, талантливы и легко находят себя в искусстве, неудивительно, что киноиндустрию так потрясли события в Вижне. На прошлой неделе ее коллеги обменивались тревожными, даже паническими письмами — люди писали знакомым ведьмам, пытаясь прояснить их судьбу. Сама Эгле получила таких писем штук пятьдесят: где ты, в порядке ли, не уехала ли из Вижны, не угодила ли в спецприемник? И между строк читался незаданный вопрос: а человек ли ты еще? Не прошла ли инициацию, как другие?