Желчный дедок с ремешком в волосах усомнился: а верно ли, что все разбойники под Совой ходят? Уж больно много, и там, и тут, и разные шайки, при чём тут Сова?
Его оборвали тоже: всё Сова… Кто болтает языком — тот потом болтается на суку… Это раньше были братцы-разбойнички, а теперь… теперь сурово, и над всеми один хозяин. Он тебе и власть и кара, так что заткнись и молчи…
Признаться, все эти разговоры отбили у меня охоту путешествовать в одиночку; после некоторых колебаний я обратилась к хозяину постоялого двора: не знает ли он, может быть, в сторону города отправится вскоре отряд или обоз? Или, может быть, у него остановился кто-то из путешественников, желающих продолжить путь? В ответ хозяин только покачал головой: не то время… неспокойно, да и забот невпроворот, весна… Какие путешествия…
Я упала духом. Ночь, проведённая на рогоже под чьей-то телегой, не принесла отдыха; утро, однако, выдалось безмятежно-солнечное, и я решилась-таки продолжить путь. Не такая уж я богатая добыча, чтобы господа разбойники отрывали ради меня свои зады от медвежьих шкур… или на чём они там сидят… Авось обойдётся…
Так я рассуждала, пытаясь себя ободрить, когда на пустынном перекрёстке мне повстречался попутчик.
Это был высокий старик, и направлялся он в ту же сторону, что и я — только вот вышел на дорогу с другой стороны. Я приостановилась, поздоровалась, как велит обычай; он кивнул в ответ — и меня поразили его глаза. Круглые, прозрачные, лишённые ресниц глаза — и равнодушные к тому же, будто вобравшие «безразличие всего мира»…
Я осадила сама себя — а что, если бы Солль рассказал мне об огнедышащем драконе? Тогда первый же встречный путник явился бы мне в чешуе и дыме?
Старик не спешил продолжать путь — стоял и разглядывал меня, будто бабочку на булавке. Я и почувствовала себя так же уютно, как насаженная на остриё бабочка; тогда, разозлившись и не желая сдаваться, я в свою очередь принялась разглядывать его.
Ему было невесть сколько лет. Лицо его, подёрнутое сеткой морщин, напоминало деревянную маску. Крылья длинного носа трепетали, будто бы он постоянно принюхивался, а глаза глядели, как могли бы глядеть два ледяных шарика. Но самое невероятное — на поясе его помещалась длинная шпага в дорогих ножнах, редкое в деревне аристократическое оружие; ругая себя за мнительность, я вдруг поверила, холодея, что он — не плод моей фантазии. Что он действительно может оказаться тем персонажем из рассказа Солля, вершителем Эгертовой судьбы, неведомым Скитальцем…
А может быть, и нет. Может быть, это просто суровый старик, идёт к сыну в соседнее село, страдает подагрой и не любит невестку…
Я чуть усмехнулась — это последнее предположение помогло мне одолеть робость. Чтобы закрепить победу, я улыбнулась шире:
— Прошу прощения, благородный господин… Уж если нам по дороге… Не могли бы вы проводить бедную девушку — а то одной очень страшно…
Губы его чуть дрогнули:
— Тут ты ошибаешься. Самое страшное происходит, когда людей по меньшей мере двое… В одиночестве — значит в безопасности.
Я захлопала глазами, пытаясь освоить его мысль; тем временем лицо его чуть изменилось — и я с удивлением поняла, что он улыбается:
— Хотя — что ж… Не думаю, что нам так уж по дороге…
И пока я пыталась понять, согласие это или отказ, он вдруг предложил мне руку — небрежным и одновременно рыцарским жестом, так что мне ничего не оставалось, как опереться на неё — и мысленно выругать себя за опрометчивость и нахальство.
На один его шаг приходилось почти два моих.
С полей пахло навозом, и откуда-то доносился запах дыма — не то крестьяне жгут старьё, не то разбойники жгут хутора… Я подскакивала по дороге рядом со странным незнакомцем, и мысли мои подскакивали тоже — как телега по разбитым колеям. За один только десяток шагов я успевала увериться в полной глупости своих догадок — ерунда, не он… А потом, искоса взглянув на бесстрастное, изрезанное временем лицо, я покрывалась потом, и ноги становились ватными: «…никто не знает, кто он… Он заклял… заклял…» Небо, вот не хватало мне ходить под ручку со старцами, накладывающими заклятия! Вину-то всегда можно найти… И даже если рядом со мной шагает просто суровый старик, идущий к сыну, страдающий подагрой, не любящий невестку… Упаси небо чем-то его задеть или прогневить. Мало ли…
— Как ты думаешь… — начал он. Я, привыкшая было к его молчанию, так дёрнулась, что рука моя чуть не соскользнула с его локтя. Уши мои тут же вспыхнули: надо же так бездарно выдать свой страх!
— Как ты думаешь, — продолжал он после паузы как ни в чём не бывало, — зачем человеку имя? Имя даётся, чтобы окликать? Эй, ты, такой-то… Чтобы не путаться, когда кто-то на улице кричит «Эй»?
Ничего подобного никогда не приходило мне в голову. Я молчала, надеясь, что ответа и не требуется; он вздохнул:
— А когда некому окликать? Некому звать… Зачем имя? «Как зовут…» А вот никто не зовёт. Нету имени. Забыто.
Я молчала, лихорадочно пытаясь придумать какой-нибудь вежливый, ничего не означающий ответ.
— Каждая собака имеет имя, — продолжал он рассеянно. — Все волки бегают безымянными.
И тут я нашлась:
— А если один волк захочет позвать другого? Ведь как-то он его называет?
Ноги мои, возмущённые глупостью головы, споткнулись три раза подряд. Мой спутник неопределённо хмыкнул. И снова наступило молчание. Мы шагали по дороге, и мир вокруг нас залит был солнцем, и от нагретой земли поднимался пар. Ножны шпаги мерно ударялись о стариково голенище, и я подумала, что вооружённым господам привычнее путешествовать верхом.
Впрочем, очень скоро выяснилось, что как пешеход он куда выносливее меня — шагая с ним рядом, я сначала запыхалась, потом взмокла, потом и охромела; в боку моём нещадно кололо — а он шёл себе, размеренно и легко, равнодушно поглядывая на разлёгшиеся вокруг красоты, на зеленеющие поля и отдалённые рощицы. Я хватала воздух ртом, изо всех сил сдерживая хриплое дыхание, боясь и пикнуть, — а он шёл и шёл, и я десять раз прокляла минуту, когда решилась с ним заговорить.
Потом он о чём-то спросил — что это вопрос, я поняла по интонации, но из-за шума в ушах не разобрала ни слова. Не дождавшись ответа, он обернулся ко мне — и тут же остановился, меряя меня не удивлённым, нет — скорее усталым взглядом.
В глотке моей давно уже пересохло, и потому я ухитрилась только жалобно улыбнуться.
— Вот и я не знаю, — сказал он со вздохом и выпустил мою руку. Отошёл к обочине и сел на серый, до половины вросший в землю камень.
Натруженные ноги мои тряслись; едва переступая, я тоже отошла к обочине и уселась чуть поодаль — на свой дорожный узелок.
— Ты вряд ли его остановишь, — сказал он всё так же рассеянно. — Но попытаться стоит.
По спине моей будто проползла мокрая гадюка. Я вскинула на него глаза — и встретилась с безучастным взглядом прозрачных глаз.
— Я не решил… — продолжал он медленно. — Ты — другое дело… Попытайся.
Светло-жёлтая бабочка, явившаяся невесть откуда, покружилась над его острым коленом и уселась на эфес шпаги. Не глядя на меня, он смотрел в небо, и ноздри его раздувались и трепетали:
— А я не хожу с попутчиками… И меня никто не окликнет. Зачем имя, когда некому звать…
Он дождался, пока бабочка уберётся восвояси, легко поднялся и отправился дальше; я сидела на своём узелке и потрясённо глядела ему вслед.
Он перестал удивляться своей удаче. Впрочем, а только ли удача позволила ему найти в заброшенной Башне единственно нужную ему комнату и совершенно случайно обнаружить тайник? Только ли удача подбила его заговорить со старым сумасшедшим? Случай ли навёл его на обиталище пекаря, бывшего в своё время служителем Трактаном? И вот опять — а удача ли, что в совсем другом месте на другой улице отыскалась мясная лавка, хозяина которой зовут именно так, как звали ещё одного Фагиррового сподвижника?
Впрочем, так называемая удача ни разу не довела дела до конца. Ни сумасшедший, ни пекарь не смогли объяснить Луару, зачем двадцать лет назад Орден Лаш вызвал из могилы всеобщую погибель, поголовную смерть от Чёрного Мора, и зачем Фагирре нужен был Амулет Прорицателя. Луар не мог постичь мотивы Священного Привидения — которые с таким же успехом могли быть мотивами самого Магистра… Либо Фагирры, который почему-то страстно желал заполучить медальон… Либо ещё кого-нибудь, о котором Луар ничего не знал.
