Я говорил это не для того, чтобы похвастаться или что-то ей доказать. Я просто хотел, чтобы она поняла. Чтобы она хотя бы попыталась разделить со мной эту радость, эту эйфорию открытия. Но ее реакция была предсказуемой.
— Опять твои скучные циферки, — резко оборвала она меня, и ее голос стал жестким. — Только теперь в другом месте. Лёша, ты не меняешься. Ты все так же сидишь в своем этом… мирке из формул и алгоритмов. Ты не видишь, что происходит вокруг, не хочешь развиваться, не хочешь расти! Вот Василий… — она сделала паузу, как бы смакуя это имя, — вот он — настоящий человек действия! Он помогает людям меняться, раскрывать свой потенциал, он живет полной жизнью! А ты… что ты?
В этот момент я понял. Окончательно и бесповоротно.
Нам действительно больше не о чем было говорить.
— Понятно, — сказал я тихо. — Значит, ты сделала свой выбор.
Я услышал, как она на том конце провода усмехнулась.
— Кажется, мы оба его сделали, Лёш.
— Тогда, может быть, тебе стоит переехать к Василию? — спросил я, и в моем голосе не было ни капли яда или иронии. Это было просто логичное предложение. — Думаю, он сможет лучше тебя «мотивировать» и «помогать раскрывать твой потенциал».
Она снова помолчала, видимо, не ожидая от меня такой прямоты.
— А знаешь, что? — сказала она наконец, и в ее голосе прозвучал вызов. — Пожалуй, так и сделаю! Думаю, он будет только рад! А твой ключ от квартиры, кстати, в почтовом ящике. Можешь забрать, когда будет время. Чтобы мне больше не приходилось тебя беспокоить.
— Хорошо, Маша, — сказал я так же спокойно. — Удачи тебе. С твоими «квантовыми скачками».
— И тебе. С твоими «циферками», — ответила она и повесила трубку.
Я сидел с телефоном в руке, глядя в окно на серые крыши соседних зданий. На душе была какая-то странная смесь легкой грусти и… огромного, всепоглощающего облегчения.
Грустно было от того, что несколько лет нашей общей жизни, наших общих воспоминаний — все это теперь официально стало прошлым. Как старый, досмотренный до конца сериал, который больше никогда не будут показывать.
А облегчение… облегчение было от того, что эта неопределенность, эта мучительная «пауза» наконец-то закончилась.
Все встало на свои места. Она пошла своей дорогой, к своим «коучам» и «вибрациям». А я — своей, к «аномалиям», «частицам При» и тайнам Вселенной.
И я почему-то был абсолютно уверен, что моя дорога гораздо, гораздо интереснее. Как минимум, для меня.
Разговор с Машей стал той самой точкой, той финальной чертой, которая отсекла прошлое и полностью высвободила меня для настоящего.
Легкая грусть быстро улетучилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту, которую тут же начала заполнять работа. Она стала для меня всем — спасением, одержимостью, единственной реальностью.
Последующие дни слились в один длинный, монотонный, но невероятно насыщенный марафон. Я превратился в сомнамбулу, в биоробота, запрограммированного на одну-единственную цель — довести свою модель до совершенства. Мой мир сузился до экрана монитора, до строчек кода, до переплетающихся линий на графиках. Все остальное перестало существовать.
Утро начиналось с пронзительной трели будильника, которую я едва слышал. Не открывая глаз, я нащупывал телефон, вызывал такси. Мозг включался только тогда, когда я садился в машину. Дорога до НИИ была лишь коротким переходом из одной фазы сна в другую. Водители сменялись, что-то говорили, играла какая-то музыка, но я ничего этого не замечал.
В кабинете СИАП я садился за свой стол и мгновенно проваливался в мир данных. Я перестал чувствовать время. Солнце вставало, заливая кабинет утренним светом, потом двигалось по небу и садилось, уступая место искусственному освещению, но для меня менялись только цифры на экране и сложность алгоритмов в моей голове.
Обеденные перерывы проходили на автопилоте. Я спускался в столовую, брал какой-то поднос с едой, механически поглощал ее, не чувствуя вкуса, и тут же возвращался обратно. Все мои мысли были там, в «Зоне-7М», в хитросплетениях «эфирной напряженности» и лунных циклов.
Коллеги, кажется, быстро поняли мое состояние и перестали меня беспокоить. Толик лишь изредка бросал на меня короткие, изучающие взгляды, Игнатьич перестал пытаться вовлечь меня в свои философские рассуждения, а Людмила Аркадьевна молча оставляла на моем столе термос с чаем, как безмолвный знак поддержки. Даже Гена, заглядывая пару раз из своей «берлоги», видел мое отрешенное лицо, качал головой и, не говоря ни слова, исчезал обратно. Они видели, что я «поймал волну», что я нахожусь в том самом состоянии «потока», о котором так восторженно говорила Маша. Только мой «поток» был настоящим, и он вел меня к реальной, осязаемой цели.
Я дорабатывал модель, доводя ее до совершенства. Внес поправочные коэффициенты, учел динамику «частиц При», ввел сложные весовые функции. Я научил нейросеть не просто распознавать паттерны, а предвидеть их развитие.
Я перелопатил гигабайты архивных данных, проверяя и перепроверяя каждую гипотезу, оттачивая каждый параметр.
На третий день этого безумного марафона я понял, что близок к развязке.
Модель работала стабильно, показывая на исторических данных почти 90% точность предсказания. Оставался последний штрих — научить ее заглядывать в будущее. Не просто анализировать прошлое, а строить вероятностный прогноз на несколько дней вперед.
Я знал, что не смогу уйти домой, пока не закончу. Одержимость была сильнее усталости, сильнее голода, сильнее здравого смысла. Я остался на работе, погрузившись в финальную, самую сложную часть своей задачи.
Ночь прошла как в тумане. Я пил кружками остывший чай из термоса Людмилы Аркадьевны, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. Пальцы летали по клавиатуре, мозг работал на пределе своих возможностей, генерируя все новые и новые алгоритмические решения. Я чувствовал себя магом, плетущим сложное заклинание, где каждая строчка кода, каждая формула была частью магической формулы, способной приоткрыть завесу будущего. Трели и переливы клавиатуры аккомпанировали мне.
К утру, когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь жалюзи, я закончил.
Модель была готова. Она была сложной, многоуровневой, но, как мне казалось, невероятно элегантной в своей логике. Она не просто анализировала прошлое. Она могла, основываясь на текущих показателях, с высокой долей вероятности предсказать время, интенсивность и даже некоторые характеристики следующего всплеска «неизвестной энергии» в «Зоне-7М» на ближайшие трое-четверо суток.
Я затаил дыхание. Настал момент истины. Я загрузил в модель самые последние, актуальные данные, полученные с измерительного комплекса за последние несколько часов, и запустил финальный расчет — прогноз на будущее.
Компьютер натужно загудел. На экране побежали строки вычислений. Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и ждал. Секунды тянулись, как часы. Я чувствовал, что стою на пороге чего-то важного. Не только для НИИ, но и для себя. Это был мой экзамен, моя диссертация, мое посвящение в настоящие «маги» этого странного мира.
Наконец, расчет был завершен. На экране появилась таблица с результатами. Прогноз.
«Вероятность возникновения аномального всплеска энергии в секторе 7М-Альфа в течение следующих 72 часов — 87,4%. Предполагаемое время пика активности — через 48 часов +/- 3 часа. Предполагаемая интенсивность…»
Я смотрел на эти цифры, и у меня перехватило дыхание. Я сделал это. Я создал работающую прогностическую модель. Усталость, которая копилась все эти дни, разом отступила, уступив место какому-то тихому, пьянящему триумфу.
Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь осознать масштаб сделанного. Нужно было немедленно показать это Орлову! Он будет в восторге!
Я вскочил и оглядел кабинет. Пусто. Никого. Странно, уже утро, а ни Толика, ни Игнатьича, ни Людмилы Аркадьевны. Даже Гена не высовывается из своей «берлоги». Может, сегодня какой-то праздник, о котором я не знаю?
