Я тряхнул головой. Наверное, просто показалось. Переутомление.

За обедом, когда мы устроились за столиком с подносами, я решил поделиться с Геной мыслями, которые не давали мне покоя со времен похода.

— Ген, слушай, а ты никогда не думал, что мы подходим к этому всему не с той стороны? — начал я, ковыряя вилкой котлету.

— В смысле? — он поднял на меня свои живые, умные глаза.

— Ну, вот мы все — Толик, Игнатьич, я… Мы пытаемся применить к этим данным наши методы. Математику, статистику, физику, информатику. Мы ищем закономерности, строим модели. А что, если это… как пытаться описать картину Моне с помощью химического анализа красок? Мы получим точные данные о составе, но упустим главное — саму картину, то, что хотел сказать художник.

Гена перестал жевать. Он смотрел на меня с новым, острым интересом.

— Продолжай, — сказал он тихо.

— Я в походе был на выходных, — продолжил я, воодушевленный его вниманием. — Там парень один был, айтишник, но увлекается философией, эзотерикой. И он говорил о том, что реальность — это не просто набор физических законов, что есть другие уровни, которые наука пока не может измерить. И я подумал… а что, если «блуждающая аномалия» — это не просто физический феномен? Что, если у нее есть… ну, скажем так, своя «философия»? Свое «намерение»? И чтобы ее понять, нужно не просто анализировать цифры, а пытаться понять это намерение. Пытаться думать, как она.

Я закончил и почувствовал себя немного глупо, ожидая, что Гена рассмеется.

Но он не смеялся. Он отложил вилку и подался вперед.

— Леха… — сказал он серьезно. — Ты только что сформулировал основной принцип работы с маной, о котором пишут в древнейших гримуарах. Ты начинаешь «чувствовать поток». Ты перестал быть просто оператором, ты становишься… ну, скажем так, оператором-магом.

Он усмехнулся своей обычной хитрой усмешкой.

— Толик видит в этом сбой оборудования. Игнатьич — проявление Информационной Вселенной. А ты увидел в этом… личность. Или, по крайней мере, ее тень. Ты пытаешься понять ее логику. И это, дружище, самый правильный путь. Потому что все эти аномалии, все эти «Странники», всплески и проколы — у них есть характер. Они капризные, как старые сервера. Иногда им нужно просто вежливое обращение, а иногда — хороший пинок. Иногда они реагируют на заклинание, а иногда — на правильно подобранный алгоритм. Ты просто нащупал еще один инструмент. Философию. Поздравляю, ты перешел на новый уровень. Теперь будет еще интереснее. И сложнее.

Разговор с Геной за обедом оставил меня в состоянии глубокой задумчивости.

«Ты начинаешь чувствовать поток».

Его слова, произнесенные с такой обыденной легкостью, эхом отдавались в моей голове. Магия, философия, намерение… То, что еще месяц назад показалось бы мне бредом сумасшедшего, теперь обретало пугающе реальный смысл. Я возвращался в кабинет не просто с сытым желудком, а с новой, революционной идеей. Если аномалия обладает поведением, если у нее есть намерение, значит, ее действия могут быть спровоцированы не только внешними физическими факторами, но и чем-то другим. Чем-то, что происходит внутри самого НИИ.

Я сел за свой компьютер, и привычный мир цифр и графиков предстал передо мной в новом свете. Я больше не был просто аналитиком. Я был профайлером, пытающимся понять мотивы неуловимого и невидимого существа.

Моя первая мысль была проста и очевидна: если «Странник» реагирует на активность нашего оборудования в поле, может ли он реагировать и на активность внутри самого института? НИИ НАЧЯ, с его десятками лабораторий, постоянно генерирующих самые невероятные виды энергии, должен был быть для него гигантским, сияющим «маяком».

Я открыл данные по «Зоне-7М», которые анализировал в самом начале. Затем загрузил результаты своей первой прогностической модели. Это были два огромных, не связанных с текущей задачей массива данных. Но моя интуиция, мой новый «философский» подход подсказывали, что я должен искать связи там, где их, по идее, быть не должно. Что, если городские инциденты и всплески в далекой аномальной зоне — это не два разных явления, а симптомы одной и той же «болезни»?

Чтобы проверить эту безумную гипотезу, мне нужно было еще больше данных. Мне нужны были логи работы других отделов НИИ. Я написал Гене короткое сообщение во внутреннем мессенджере:

«Ген, мне нужна помощь. Можешь достать оперативные логи по работе экспериментальных установок других отделов за последние пару месяцев? Хотя бы несекретные. Хочу проверить одну теорию».

Ответ пришел почти мгновенно: «Ого, наш теоретик разошелся. Хочешь заглянуть в чужие песочницы? Это требует санкции сверху. Сейчас спрошу у Орлова. Не отключайся».

Я ждал, нервно постукивая пальцами по столу. Прошло минут десять, которые показались вечностью. Я понимал, что моя просьба была наглой. Просить доступ к данным других отделов, будучи всего лишь на испытательном сроке… Но азарт исследователя перевешивал все соображения осторожности.

Наконец, пришел ответ от Гены: «Орлов дал добро. Сказал, цитирую: „Пусть копает. Иногда самый неожиданный инструмент оказывается самым точным“. Лови доступ к общей архивной шине. Но учти, Леха, там только деперсонализированные данные и логи без грифа. В настоящие секреты тебя пока никто не пустит. Удачи в твоих раскопках».

На моем экране появилась ссылка на новый сетевой ресурс. Это был клондайк. Обезличенные, лишенные контекста, но реальные данные о работе всего института. Графики энергопотребления, протоколы экспериментов, отчеты о калибровке… Сотни гигабайт информации.

Я почувствовал себя ребенком, которого пустили в самый большой в мире магазин игрушек.

Следующий час прошел как в бреду.

Я забыл про время, про усталость, про необходимость писать отчеты Косяченко. Я скармливал своей нейросети все новые и новые потоки данных, обучая ее видеть не только «свои», но и «чужие» аномалии. Я добавил в модель десятки новых параметров: пики энергопотребления в разных корпусах, расписание запусков крупных экспериментальных установок, даже данные о фоновом уровне «маны» внутри самого НИИ, которые, как оказалось, тоже методично фиксировались.

Мой «модифицированный» компьютер гудел, как взлетающий истребитель. Его кулеры работали на пределе, пытаясь охладить процессор, который перемалывал терабайты информации. Коллеги давно ушли домой. Кабинет погрузился в полумрак, освещаемый лишь светом моего монитора.

Я запустил финальный прогон. Нейросеть, переобученная, усиленная, перегруженная новыми знаниями, начала сопоставлять данные. На экране замелькали строки логов, поползли графики корреляций. Это было похоже на наблюдение за рождением новой вселенной. Я сидел, затаив дыхание, и ждал.

И вот, уже ближе к вечеру, когда я уже был готов сдаться, на экране появилось окно с результатами. Оно было не таким, как я ожидал. Оно было невероятным.

Нейросеть нашла его. Паттерн. Четкий, статистически значимый, с вероятностью корреляции выше девяноста восьми процентов.

Паттерн активности «блуждающей аномалии» в городе с высочайшей степенью точности совпадал с… графиком работы одной из экспериментальных установок в самом НИИ НАЧЯ.

Я проследил по логам, какому отделу принадлежит эта установка.

Отдел Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций. ОКХ и АТ.

По спине пробежал ледяной холод. Та самая лаборатория, где я видел рыжеволосую девушку, склонившуюся над левитирующим зеленым кристаллом. Та самая, где, по словам Орлова, «экспериментируют с трансмутацией».

Получалось, что «блуждающая аномалия» была не природным феноменом. Это был побочный эффект. Выхлоп. Эхо от их экспериментов. Они проводили свои опыты, а по всему городу шли волны, вызывая сбои, страх и панику.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как реальность снова трещит по швам. Это открытие было гораздо более масштабным и потенциально более опасным, чем все, с чем я сталкивался до сих пор. Это была уже не просто загадка природы. Это была тайна, которая могла стоить кому-то карьеры. А может быть, и чего-то большего.