— Тогда вы станете самым строгим поборником морали, братец, — ответила королева. — Если вы и вправду раскаиваетесь и даже желаете искупить грехи прошлого, тогда вы сможете сделать, как я прошу.

— Я сделаю, как вы просите, сестрица, обещаю, — заверил ее деверь.

— И сыщите виновного, как обещали.

— Сыщу и назову вам имя, — твердо ответил Канлин.

Лания остановилась и развернулась к нему.

— Я войду в храм вместе с моими людьми, — сказала она. — А вы возвращайтесь во дворец. Завтра я приеду, и вы сможете навестить меня.

— Не лучше ли вам будет остаться в постели, сестрица, и отдохнуть хотя бы пару дней? — с сомнением спросил принц.

— Наставник поможет, завтра я буду в силах, — ответила Лания и отступила на шаг от деверя. — Поезжайте, братец, мастер меня поддержит, а жрец встретит. Всё будет хорошо. А вы исполните, что обещали.

Канлин упрямо поджал губы.

— Я хочу дождаться добрых вестей, — сказал он, глядя на королеву.

— Тогда к вам прибудет гонец и сообщит их, — ответила Ее Величество. — Поезжайте. Я сейчас говорю вам не как женщина вашего рода, но приказываю, как госпожа и королева.

Принц устало улыбнулся и склонился в изящном поклоне.

— Моей госпоже я перечить не смею, — он распрямился и сказал уже без улыбки, но твердо: — Я буду ждать вашего посланца, сестрица.

— Он прибудет, обещаю, — ответила Лания и, подозвав лекаря, оперлась ему на руку. — До скорой встречи, Ваше Высочество, — закончила она разговор и направилась в храм вместе с сопровождением.

Канлин остался стоять перед открытыми воротами. Он еще несколько минут смотрел вслед невестке, после обернулся и забрал повод своего скакуна, который держал телохранитель королевы. Гвардеец забрался в седло своего коня, и когда наследник тронулся с места, последовал за ним, чтобы сопроводить до дворца.

Удивительное дело, но, несмотря на настежь распахнутые двери храма, внутри было тепло. Ветер не залетал внутрь, хоть для него и не было преграды. Пламя в масляных лампах не колыхалось, и порог даже не был припорошен снегом. Да и света в большом зале было много, словно горели тысячи свечей, но были только светильники, расставленные между маленькими алтарями у фресок.

Лания уже без всякой помощи направилась к статуям богинь, первой из которых здесь была Жизнь, поклонилась ей, а после обошла и склонилась перед Смертью.

— Простите меня за ложь, Всевышние, — прошептала королева. — И примите меня.

— Богини принимают каждое свое дитя, какой бы ни была душа у него, — послышался знакомый голос. Государыня обернулась и протянула руки жрецу. — Твоя душа любима Всевышними, она чиста, будто вода в роднике.

— Наставник, — с улыбкой произнесла Лания и склонила голову. — Прошу принять меня. Не для осмотра или беседы, но до поры, когда придет время рожать. Позвольте мне жить у вас.

— Приют в храме найдет каждый, кто просит его, — улыбнулся жрец. — Но почему ты не хочешь жить в своих покоях? Они более подходят королеве, чем простая коморка без роскоши. Постой, — он вдруг нахмурился и вгляделся в глаза Ее Величеству. — Твоя душа плачет. Ты в большой печали. Идем, — тут же велел жрец и повел за собой Ланию. — Остальных проводят в их комнаты, а мы поговорим.

— Да, наставник.

У королевы возражений не было, у ее сопровождения тем более. Даже гвардейцы не последовали за жрецом и государыней, в храме угрозы не было. Это было настолько въевшееся в кровь убеждение, что поколебать его не мог даже долг и клятва, данная монарху. Опасности в этих в стенах и вправду не таилось.

Старший жрец провел гостью почти через весь огромный зал, затем свернул направо, и королева с изумлением обнаружила лестницу. Как-то так любопытно были устроены храмы, что можно было обойти зал для молитв по кругу, но не найти иных ходов, если их не указывали наставники. Хоть святилища и были открыты каждому, но некую охрану они все-таки имели. Впрочем, при желании пройти дальше зала было не так уж и сложно. Жрецы никогда не отказывали тому, кто нуждался в помощи.

Наставник провел Ланию по каменной лестнице, после по узкому коридору, в котором имелось несколько простых деревянных дверей. Он открыл одну из них, и они оказались в небольшой, но уютной комнате, где не было ничего лишнего.

— Твоя комната такая же, дитя, — с улыбкой сказал жрец и указал на деревянное кресло, на сиденье которого лежала заметно продавленная подушка. — Присядь.

Королева послушно опустилась в кресло. На удивление оно было удобным, несмотря на то, что обивки не было вовсе, а подушка казалась с виду уже твердой.

— Желаешь ли чего-нибудь? — мягко спросил наставник, и Лания не стала скромничать.

— Я голодна, — сказала она. — Воды я бы тоже хотела.

— Почему ты не ела?

— Я ела утром, — ответила Ее Величество. — После мне было не до еды, я не чувствовала голода. А теперь чувствую.

— Сейчас принесут всё, в чем ты нуждаешься, — кивнул жрец. Он ненадолго вышел, но вскоре вернулся и уселся напротив. — Но я вижу, что есть то, в чем ты нуждаешься больше еды. Расскажи, что печалит тебя, дитя.

Лания протяжно вздохнула. Она отвела взгляд, а затем произнесла:

— Три дня назад я лишилась очень близкого и дорогого мне человека, а сегодня я видела ее тело. Мою Келлу убили, и теперь я ощущаю пустоту, но хуже всего то, что чувствую свою вину в том, что с ней произошло. Если бы она просто служила мне горничной, как прежде, возможно, сейчас она была бы жива…

— Расскажи, — мягко повторил жрец, и королева начала свое повествования.

Она говорила и переживала всё, что происходило: от пяти дней в зале Прощания до того раза, который стал последним, когда Лания видела свою камеристку. Чувства ее были чисты, как слезы, которые стекали по прелестному лицу Ее Величества. Королева искренно горевала о своей утрате.

Наставник взял ее за руки, и от этого стало неожиданно тепло. Лания вдруг почувствовала себя слабой и беззащитной. Она попыталась сдержаться, но проиграла и заплакала в голос, горько, навзрыд.

— Плачь, дитя, плачь, тебе это надо, я вижу, — негромко говорил жрец, обняв государыню, будто собственную дочь. Он гладил ее по голове, а Лания, уткнувшись лицом ему в грудь, продолжала надрывно всхлипывать.

И лишь выплакав всё, что скопилось у нее на сердце, начала успокаиваться и неожиданно почувствовала себя легче. Она подняла взгляд на жреца, увидела его добрую улыбку и слабо улыбнулась в ответ. Он не требовал быть сильной и держать лицо, не говорил скрывать свои тревоги. Не просил думать о королевстве, а не убиваться по простолюдинке. С наставником можно было оставаться собой, и за это Лания ему была благодарна даже больше, чем за беседу и объятья.

— Что скажете, наставник? — прерывисто вздохнув из-за пролитых слез, спросила королева.

Она окончательно отстранилась, однако рук убрать не спешила, сама сжала пальцы жреца, удерживая его. Но он и не стремился освободиться от властительницы королевства. Поглаживал большими пальцами тыльную сторону ее ладоней и смотрел спокойным взглядом, в котором не было и толики лукавства. Лании даже показалось, что серые глаза жреца светятся изнутри.

— Я скажу, что богини каждому дают свой путь. Но у этого пути всегда есть развилки. Люди сами выбирают, куда и когда свернуть. За этот выбор душа и держит ответ. И если выбор угоден Всевышним, то они приветят свое дитя, если же нет, то накажут. Тебе это ведомо. Твой граф правильно сказал: Келла сама решила служить тебе верой и правдой. Ты не неволила ее, не заставляла. Просила, а она делала. Судя по твоим словам, она была умной женщиной и понимала, чем такая служба может закончиться.

— И все-таки это я велела ей… — начала королева, но жрец чуть сильней сжал ее ладони, и она замолчала.

— Я не закончил, дитя, — по-прежнему мягко укорил Ее Величество наставник. — Ты хотела услышать, что я мыслю, позволь, скажу всё до конца. — Лания кивнула, и она продолжил: — Келла родилась в деревне, верно? Ты поминала это. — Государыня вновь кивнула: — Стало быть, богини дали ей крестьянский путь. Она должна была выйти замуж за пахаря, может, охотника, может, кузнеца. Вести хозяйство, выходить в поле, рожать и растить детей.