Но она сошла с этого пути, когда решилась перебраться в столицу. И уже иная дорога привела ее во дворец. С этой минуты у нее уже не было иного выбора, кроме встречи с тобой. Потому что это уже твой путь, дитя. Однако Келла могла убояться и уйти от тебя, но осталась. Стало быть, новая развилка. Она снова сделала выбор, и им стала служба тебе. Только эта тропка оказалась короткой. Это не твоя вина, ты не желала ей зла, полюбила. Она знала, потому ответила тем же и прикипела к тебе душой.

Помолись за ее покой, проси у богинь, чтобы приняли Келлу в объятья. Она их заслужила. А себя не терзай, это пустое.

— Убийцу найдут, и я воздам ему по заслугам, — отведя взгляд, произнесла королева.

— То уже твое дело. На земле тело караешь ты, Всевышние будут с душой разбираться. Только об одном прошу, не озлобься. Справедливость не должна породить жестокосердия. Воздавай по делам, как богини воздают. Не бери на душу и совесть лишней тяжести, тебе нести ее до смерти, а после ответ держать за свои дела.

— А если ради моего дитя придется стать жестокой? — посмотрела на жреца королева. — Что если для его защиты переступлю грань?

— Защита защите рознь, — вот теперь в глазах наставника появилась капелька иронии, но добродушной. — Защитить жизнь или скрыть грех? Ты уже знаешь, как это бывает, потому понимаешь, что есть справедливость, что жестокосердие. Что любовь и забота, а что потворство и возвышение одного над тысячами по праву, но не во благо.

Королева с минуту смотрела на жреца, а после медленно кивнула:

— Понимаю.

— Запомни, что поняла, — улыбнулся жрец.

В эту минуту принесли ужин. Младший жрец бесшумно приблизился к столу, поставил поднос и также бесшумно удалился, не мешая тихой беседе. И когда дверь снова закрылась, старший жрец указал на стол.

— Поешь, дитя.

Лания посмотрела на принесенную трапезу и вздохнула:

— Кажется, я вновь не хочу есть. Простите, что заставила младшего наставника заботиться попусту.

— Ты начни, а там насколько желания хватит, — ответил жрец. — Раз уж хлеб на столе, он него нужно откусить. Иначе для чего пахарь землю пахал, а сеяльщик зерна в нее кидал, косарь колосья резал? Зачем мельник муку молол, а пекарь каравай испек? Смотри сколько труда в твой кусок вложено, уважь работников, для тебя старались.

Лания улыбнулась, после и вовсе негромко рассмеялась.

— Никогда не смотрела на яства с такой стороны. Ведь и верно, я не могу обидеть подданных.

— Вот и не обижай, — улыбнулся наставник. — Народ простой тебя за то и любит, что не обижаешь.

Королева замолчала и смущенно потупилась. И, чтобы не затягивать неловкой паузы, села за стол и отломила небольшой кусочек от хлебного ломтя. Он оказался свежим и мягким с хрустящей еще корочкой. Лания отломила второй кусочек, съела его, а после взяла в руку весь ломоть.

— Так и остальные старались, — хмыкнул жрец. — С кухаря столько потов у очага сходит, пока он между котлом и столом крутится. И его не обижай.

— Не обижу, — заверила Ее Величество и взяла в свободную руку ложку.

Еда была простой, но изумительно вкусной. Возможно, причиной всему был голод, но ела королева быстро и жадно, что вовсе не вязалось с ее воспитанием. Но здесь об этикете напоминать было некому. Наставник присел напротив, подпер щеку кулаком и с улыбкой смотрел, как его гостья со всё возрастающим аппетитом воздавала должное стараниям людей, благодаря которым она сейчас утоляла голод.

— Как же славно, — откинувшись на спинку стула, сыто вздохнула Ее Величество. — От души благодарю, наставник. За всё благодарю. Покажите мне мою комнату, я сегодня безумно устала.

— Идем, дитя, — кивнул жрец.

Комнатка Лании оказалась и вправду такой же небольшой и простенькой, как и та, в которой жил наставник. У нее была добротная кровать, довольно узкая, но с периной, застеленная чистым бельем, с мягкой подушкой и одеялом. А еще здесь было тепло.

От храмов никогда не поднимался дым, однако внутри было неизменно тепло. Как они обогревались, королева не знала, но, признаться, любопытство на эту тему ее не терзало. Всё, что касалось религии, было вне желания разобраться в тонкостях, потому что воспринималось святотатством.

Еще в комнатке стоял такой же добротный стол, пара стульев и деревянное кресло с подушечкой, как и у жреца. За серой занавеской пряталось подобие маленькой гардеробной. Еще имелся подсвечник и скамейка, на которой стояли кувшин с водой и таз. Ну и, пожалуй, всё, не считая отхожего места.

Жрец помог разобрать скудный скарб королевы, который она собрала с собой. В конце концов, она намеревалась каждый день появляться во дворце, так что прихватить перемену было просто, как и оставить прачкам ношенные платья и белье.

— Тебе принесут воду для питья, чтобы можно было утолить жажду, — сказал жрец. — Чего еще желаешь, дитя?

— Сегодня более ничего, наставник, — улыбнулась королева. — Благодарю за заботу.

В это мгновение в дверь постучали. Это был гвардеец. Он вошел, поклонился разом госпоже и жрецу, а после доложил:

— Из дворца прибыл посланец Его Высочества. Ему велено дождаться известий. Что передать?

— Пусть передаст Его Высочеству, что на сегодня угроза миновала, и мне лучше. Я легла почивать, чего желаю и наследному принцу, — ответила Лания.

Телохранитель снова поклонился и вышел. Жрец с улыбкой посмотрел на Ее Величество и покачал головой.

— Здесь я чувствую себя спокойней, — ответила Лания. — Да и время родов уже не за горами. Только богиням известно, когда мое дитя решится явить себя миру.

Наставник вновь улыбнулся, после, взяв королеву за руку, прижался лбом к ее лбу. Вскоре отстранился и произнес:

— Раз ты здесь, стало быть, так угодно Всевышним. Добрых снов, дитя.

— Добрых снов, наставник, — ответила Лания.

И когда осталась в одиночестве, уселась на кровать, обвела комнатку взглядом и вздохнула.

— Ну что ж, — прошептала она, — начну опять всё заново. Теперь уж будет проще.

После скинула обувь и растянулась поверх одеяла, так и не сняв платья. На это сил не нашлось. А спустя несколько минут Ее Величество уже тихонько сопела, погрузившись в сон.

Солнце ярко сияло на синем зимнем небе, и по земле летели брызги разноцветных искр, сиявшие на белоснежном покрове. Деревья, укутавшись пушистыми шубками, будто хвастались друг перед другом, чей наряд богаче и красивей. Дети с визгом барахтались в сугробах, тащили за веревку деревянные санки-ледянки, намереваясь покататься с большой насыпной горки на площади, которую сооружали каждую зиму.

Была своя горка и у аристократов, но находилась она в городском парке, в той части, куда простому люду дорога была закрыта. Там же был устроен каток на замерзшем пруду. И, привязав к сапожкам лезвия, дамы скользили под руку с кавалерами, румяные от мороза и порой двусмысленных мужских острот и комплиментов.

Лания бывала на этом катке и на горке, конечно же, со своей нянюшкой. Прислугу, сопровождавшую господ, пускали свободно. А в единственную зиму своего замужества Ее Величество каталась на коньках уже в дворцовом парке, где тоже имелся пруд. Правда, горку не строили, но замужней даме и не полагалось с визгом и хохотом лететь по склону на ледянках. Тем более королеве. А делать это с постным лицом не было никакой возможности. Вместо горки Лания со своими фрейлинами играла в снежки и лепила снеговика.

Государыня усмехнулась, вспомнив, как провела прошлую зиму, и ей подумалось, что не так уж тоскливо она и жила. У нее не было только любви супруга, зато всё остальное имелось в избытке. Выходит, попусту печалилась? Выходит так.

Сейчас у нее не было не только любви мужа, но и самого мужа, как и довольно легкого существования. Только заботы и подозрения, которые особо остро всколыхнула смерть верной Келлы. Королева вновь приглядывалась к людям, которые ее окружают. И единственными, кому полностью доверяла, оставались советник Радкис и… отец. Впрочем, допускала, что виновным в убийстве камеристки может оказаться и герцог Виллен.