Дышал он ровно.

— Как вас зовут? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Я ждал одного из двух, того что он начнет утверждать будто произошла ошибка, он ехал мимо и испугался стрельбы. Либо просто промолчит и отвернется.

Он не сделал ни того, ни другого. Сидел и внимательно рассматривал меня.

Прошелся пронзительным взглядом по моему лицу, рукам и «Ремингтону», который я продолжал держать в левой. Снова вернулся к моему лицу.

Он смотрел на меня как на неодушевленный предмет, который надо будет описать в отчете. По-моему он меня узнал.

— Я задал вопрос, — напомнил я.

— Я его слышал, — усмехнулся он.

Голос у него оказался тихим и низким, он тщательно выговаривал слова. Очень похожий на тот, что я слышал на катушке в подвале мастерской.

У меня по спине прошел холод, я постарался, чтобы это не отразилось на лице.

— Вы сегодня зарезали федерального агента, — сказал я.

— Он еще жив.

Он произнес это не как оправдание, а словно поправляя мою ошибку.

— Вам это откуда известно?

— Медик работает уже одиннадцать минут и пока что даже не поднимался, — ответил он. — Значит, работает не зря.

Он говорил, глядя мне в лицо, ни разу не отвел глаз.

Я поднялся на ноги.

— У вас есть оружие?

— Обыщите. Если найдете оно ваше.

Проктор его уже обыскал, но я обыскал заново уже сам.

В карманах брюк ничего. Ни ключей, ни мелочи, ни платка. В нагрудном кармане рубашки тоже ничего.

Наручные часы. Я снял их и осмотрел.

«Гамильтон» со стальным корпусом и черным циферблатом и белыми цифрами, светящимися метками. Военного образца, из тех, что выдавали армейским офицерам.

Ремешок кожаный, потемневший, много раз переставленный. Новые дырочки пробиты вручную, шилом.

Стекло на часах треснуло при аварии в тупике. Но стрелки все равно двигались.

Я посмотрел на них, потом на человека.

— Вы на них смотрели, — сказал я. — Когда вас положили. Данахер сказал, что вы, лежа на асфальте с рукой за спиной, повернули запястье и посмотрели на часы.

Он не ответил.

— Зачем вы посмотрели на время?

— Старая привычка, — сказал он.

— На часы глядит человек, у которого есть расписание.

Он ничего не ответил. Дельгроссо подошел и встал рядом со мной.

— Данахер, увозите его, — сказал он. — В окружную тюрьму, отдельно от тех, что взяты на пирсе. Полная изоляция. Чтобы не пересекался ни с кем ни в машине, ни в коридоре.

— Понял.

Задержанного подняли на ноги. Он встал сам, без помощи, и, выпрямившись, машинально одернул подбородок и развел плечи. Так делает военный человек, вставая в строй, эту привычку тоже трудно вытравить из себя.

Он посмотрел на меня еще раз.

— Мне понадобится адвокат, — предупредил он.

— Он у вас будет.

— И еще. — Он чуть повернул голову к Дельгроссо. — Ваш человек с ножевым ранением. Разрез идет снизу вверх он под левым подреберьем. Скажите врачу в приемном покое, чтобы посмотрели диафрагму. Такое часто пропускают.

Дельгроссо долго смотрел на него.

— Уводите, — наконец сказал он.

Машину мы осматривали при свете фар и двух фонарей.

Темно-синий «Крайслер Ньюпорт» семьдесят первого года, номера штата Мэриленд. Данахер записал их и отправил запрос по рации в Балтимор, ответ обещали прислать к семи утра.

Салон чистый. Ни окурков, ни оберток, ни песка на ковриках. В бардачке карта дорог штата Пенсильвания, фонарь, аптечка, регистрационная карточка на незнакомое имя, которое мне ни о чем не говорило.

На переднем сиденье справа, стоял термос и лежал бинокль в чехле.

Термос я открыл. Кофе, черный, без сахара, еще теплый. На заднем сиденье лежал сложенный пиджак и под ним портфель.

Кожаный, коричневый, потертый по углам, с двумя незапертыми замками.

Дельгроссо посмотрел на меня.

— Векслер оторвет нам головы.

— Машина брошена на месте преступления при попытке скрыться, — сказал я. — Осмотр законный. Вскрывать не будем, он не заперт.

Я надел перчатки и раскрыл портфель на капоте. Внутри лежало три вещи.

Сложенный вчетверо лист миллиметровой бумаги.

Я развернул его на капоте, придавив углы фонарем и термосом.

На листе от руки, карандашом по линейке, был вычерчен четырнадцатый причал.

Причальная стенка. Габариты в футах, точно проставленные.

Склады номер три и номер пять с указанием размеров. Проезд между ними тоже с точной шириной в двадцать два фута.

Позиции обоих кранов, отмеченные квадратами. Штабель тары. Ворота с Делавэр-авеню.

Справа столбиком прописан тайминг.

Постановка борта отсчет — 00 минут. Первый строп плюс шесть минут. Разгрузка сорок минут, не более.

Вывоз первой машины еще восемнадцать минут. Второй плюс тридцать одна минута. Отход площадки плюс сорок четыре минуты. Ниже, отдельной строкой: «Сверка часов накануне, вечером. Расхождение свыше одной минуты замена человека».

И в самом низу, под чертой, тремя короткими строчками маршрут отхода. Не для грузовиков, а для одной машины. Проезд, затем на Делавэр-авеню и налево. Улица Тэскер и дальше на юг.

Я стоял и смотрел на этот лист. Аккуратный карандашный шрифт. Цифры, поставленные с нажимом. Линии, проведенные по линейке, без единой кривой.

Все точно так, как рассказывал мне Мазурек в комнате с дребезжащей лампой на восьмом этаже, две недели и одну жизнь назад.

Он приезжает и раскладывает бумагу на столе. Чертит от руки линейкой. Расписывает по минутам. Часы сверяет со всеми в комнате.

— Дельгроссо, — позвал я.

Вторая вещь оказалась разлинованным блокнотом в жестком переплете, форматом в пол-листа.

Я пролистал его.

Он весь состоял из отчетов. Датированные записи, каждая по одной странице, каждая по одной и той же схеме.

Дата, объект, время начала и окончания, состав, по каждому человеку расписано время прибытия и время убытия, отдельной графой отклонения от расписания в минутах.

Записей набралось около тридцати, начиная с осени семьдесят первого. Имен нигде не было, только номера, от первого до девятого.

На последней заполненной странице стояла дата двенадцатого августа и заголовок. Дальше шли графы, приготовленные заранее, так и не заполненные.

Он собирался записать в них результаты сегодняшнего визита.

И еще кое-что лежало в боковом кармане портфеля, в конверте без надписи. Внутри конверта сложенный вдвое лист, отпечатанный на машинке, на плотной кремовой бумаге.

Бланк.

В левом верхнем углу тисненая шапка в три строки, темно-серым: «КРЕЙН, ДЭВИС И ХОЛТ». Адвокатская контора. Коннектикут-авеню, северо-запад, 1616, Вашингтон, округ Колумбия

Текст занимал восемь строчек. Ничего, что стоило бы читать.

Подтверждение о продлении договора на консультационные услуги в области промышленной и объектовой безопасности, срок до тридцать первого декабря семьдесят третьего года, оплата ежемесячно, безналичным расчетом.

Ни адресата, ни фамилии консультанта. Только номер договора. Подпись внизу от руки, размашисто, синими чернилами, разобрать там получилось всего одну букву.

Я стоял на освещенном причале, держал этот лист в руке и не мог заставить себя положить его обратно.

Коннектикут-авеню, шестнадцать шестнадцать. Здание, в которое заходил Олдридж в феврале. Здание, где зарегистрирована «Арлингтон Секьюрити Груп». Тот адрес, который я в январе записал в личный блокнот, а не в дело.

Я думал, что до него еще полтора года работы.

А он лежал в портфеле на заднем сиденье «Крайслера» в филадельфийском проезде между двумя складами.

— Митчелл, — спросил Дельгроссо. — Что там?

Я аккуратно сложил лист и убрал в конверт.

— Юридическая фирма, — сказал я. — В Вашингтоне.

— Это я прочитал. Что это значит?

Я посмотрел на него. Я не мог ему ничего сказать. Не только потому, что не доверял, еще и оттого что человек, узнавший про Реестр, живет только до того момента, пока это не покажется кому-то чересчур роскошным.