Я присел на корточки и осветил фланец фонарем сбоку, под низким углом.

Наружу из-под кольца на стыке выступал валик смазки. Темно-серый, вязкий, выдавленный равномерно по всей окружности. Пасту распределили по всему равномерно, чтобы затянуть фланец по свежему слою.

Пыль на нем еще не осела, поверхность слегка поблескивала. Головки болтов, вот что оказалось важнее.

На десяти из двенадцати краска по граням стояла нетронутой. На двух соседних, в нижней части фланца, краска сорвана ключом. Царапины свежие, на кромке грани блестел металл без всякой пленки.

— Мистер Кейс. Болты при сборке затягивают все вместе?

— Конечно, крест-накрест, в три прохода. Иначе кольцо перекосит.

— А если отпустить два соседних и снова затянуть?

Техник посмотрел на меня и медленно нахмурился.

— Тогда фланец в этом месте приподнимется. — Он показал пальцами зазор. — Немного, на тридцатую дюйма. Достаточно, чтобы просунуть под кромку что-нибудь плоское.

— Например?

Кейс ничего не ответил. Я поблагодарил его и отправил спать, попросив никому не говорить о нашем осмотре.

Потом постоял в лаборатории один.

Внутри титанового цилиндра лежала брошюра ключевых документов на август и печатающее устройство. Идеальное место для тайника, корпус держит давление в четыреста атмосфер, следовательно, вообще не пропустит воду.

Если зонд уйдет за борт, содержимое не намокнет и не пропадет. Затем всплывет там, где нужно. У зонда своя система сброса балласта и свой проблесковый маячок.

Открыть фланец я мог за десять минут. Но толку от этого никакого.

Лаборатория стоит открытой круглые сутки, от нее вообще нет ключа. За рейс в ней побывали все одиннадцать человек научной группы и половина экипажа.

Любой адвокат с легкостью разгромит такое обвинение. Скажет что Берг собрал корпус, а вот кто ослабил два болта после него неизвестно. Сорок человек на судне могли сделать это кроме него.

Мне требовалось взять его с поличным. Пришлось устроить небольшой спектакль.

Вечером мы собрали экипаж на общем сборе. Кают-компания набита до отказа.

Люди сидели на скамьях вплотную, стояли в проходе, двое устроились на палубе у переборки. Шторм совсем прекратился, ветер упал до двадцати узлов.

Качка стала совсем ленивой, Кок разносил чай в эмалированном чайнике и наливал прямо из носика, придерживая кружку.

Берг сидел у дальнего борта, третьим от прохода, держа кружку на колене.

Пирс говорил стоя, держась за переборочную скобу и зачитывая распоряжение.

Буксир вышел из Портленда в восемнадцать ноль-ноль и должен подойти к шести утра. Подача буксирного троса это авральная работа, по команде с мостика все свободные от вахты выходят на бак.

Дальше переход в Портленд, около двенадцати часов хода за буксиром.

— По прибытии судно будет пришвартовано к причалу военно-морской базы, — сказал Пирс. — Личный состав и научная группа сходят на берег и размещаются отдельно. Судно после этого осматривается по отсекам, помещение за помещением. Процедура известная, займет несколько суток.

По кают-компании прошел шум, Лоури хлопнул ладонью по столу.

— И еще кое-кто. — Пирс дождался тишины. — С рассветом, до подачи троса, на судне проводится опись и опечатывание всех герметичных объемов. Кофры, боксы, прочные корпуса, водонепроницаемые кожухи, все, что плотно закрывается и можно вскрыть на переходе. Опись проводит мистер Ортон как представитель поставщика, при мне, с актом в двух экземплярах.

— Зачем? — спросил кто-то из ученых.

— Потому что пропавшие секретные данные никуда не исчезли, — ответил Пирс. — Значит, они тут.

Он обвел кают-компанию взглядом.

— Начнем с лаборатории, там таких объемов больше всего. Пять утра. У двери лаборатории с этой минуты стоит вахтенный.

Берг за все время ни разу не пошевелился, даже не изменил выражение лица. Только поставил кружку на палубу у ноги, в тот момент, когда Пирс произнес «пять утра».

Мы разошлись в половине десятого.

Инженер Холл, поймал меня в коридоре и пошел рядом.

— Мистер Митчелл, я вам прямо скажу. — Он говорил вполголоса и оглядывался. — Опись герметичных объемов по всему судну займет не пять часов, а трое суток. Я один, помощников нет, половину этих корпусов без специального инструмента не вскроешь.

— Я знаю это.

— Тогда зачем все это?

— Дело в том, что человеку, спрятавшему бумаги, надо было услышать про пять утра. — Я остановился у трапа. — Сделайте мне одолжение. С рассветом действительно придите в лабораторию с описью и поработайте там по-настоящему. Если все пойдет как задумано, работать вам придется недолго.

Вахтенного у лаборатории поставили в десять. Это был матрос Пелтье, тот самый с круглой головой. Ему выдали стул, фонарь и термос, он уселся в коридоре напротив двери, вытянув ноги поперек прохода.

Я прошел мимо него дважды, в одиннадцать и в полночь, он поднимался и докладывал, что происшествий нет.

А в три двадцать пять на мостике включили авральный ревун.

Буксир подошел раньше расчетного времени, Лоури поднял всех свободных людей на бак. Это не имело ко мне никакого отношения я этого не устраивал. Буксир сообщил по радио Береговой охраны о своем подходе и капитан принял решение принимать конец в темноте, пока тихая волна позволяет это сделать.

Я узнал об этом от Пирса в половине первого ночи, в ту же минуту понял, что мне выпал шанс.

Впрочем, если бы буксир не подошел раньше, у меня уже были приготовлены по меньшей мере три способа убрать охрану с лаборатории, чтобы освободить преступнику доступ к зонду.

Ревун прогудел трижды. По коридорам затопали люди.

Пелтье поднялся со стула, постоял, сунул термос под сиденье и пошел на бак. Аврал есть аврал, такую работу выходят делать все, кроме вахты на мостике и в машине.

Коридор опустел. Я к тому времени уже сидел в лаборатории.

Устроился я за дальним стеллажом, между ящиками с кабелем и переборкой, в трех ярдах от зонда. Свет выключил. Дверь оставил притворенной, на два пальца, без защелки.

Темнота внутри стояла не совсем густая. Через вентиляционную решетку с палубы падал отсвет от прожектора на грузовой стреле, включенного для подачи троса. В этом отсвете виднелся силуэт рамы зонда.

Я слышал посторонние звуки. В льялах плескалась вода под настилом, переливаясь от борта к борту при каждом крене. На стеллаже стучала плохо закрепленная жестянка. Люди кричали далеко на баке и лязгал брашпиль.

Он вошел в три сорок. Дверь беззвучно отошла в сторону, внутрь проскользнул внутрь человек. Он открыл дверь совсем немного, чтобы войти и тут же притворил за собой.

Свет он не включил. Прошел прямо к зонду без остановки, ни единого лишнего движения. Он хорошо знал дорогу к этому помещению.

Присел у фланца. Щелкнул маленьким карманным фонарем с самодельным колпачком из изоленты, оставляющим световое пятно размером с монету. Луч лег на нижнюю часть фланца.

Послышался звук ключа, надеваемого на головку болта и короткий металлический скрежет.

Снял один болт, затем второй. Фланец приподнялся на тридцатую дюйма.

Он подсунул под кромку пальцы и потянул. Извлек наружу из щели что-то плоское, обернутое в полиэтилен и тут же следом еще, поменьше и потолще.

Я поднялся из-за стеллажа и включил фонарь.

Луч упал на него сбоку, на плечо, он не зажмурился, а медленно повернул голову.

Берг стоял на одном колене у фланца.

В левой руке плоский сверток в полиэтилене, с просвечивающим уголком брошюры в серой обложке. В правой гаечный ключ на семнадцать.

На палубе у его колена лежал второй сверток, поплотнее, размером с толстую книгу.

— Доктор Берг, — сказал я. — Какая неожиданность. У вас срочная работа в лаборатории?

Он не ответил.

Взгляд у него скользнул вбок мимо меня, к двери, назад, к кормовой переборке лаборатории, туда, где за узким проемом начинается коридор к румпельному отделению.