На судах такого класса второй выход из трюма положен по правилам. Его делают именно так, маленьким, неприметным, с самозапирающимся замком, чтобы быстро захлопнулся и держал воду.

Утром он стоял закрытым. Цепи на нем не было. В ту минуту это ничего не значило, люди выходили через главную дверь, на лаз никто не обратил внимания, включая меня.

Я подошел, присел на корточки и осветил рукоять. Вся арматура в трюме покрыта ржавчиной под краской.

Рыжие подтеки, наросшие за годы, чешуя по кромкам, потеки соли сверху. Кремальера этого люка выглядела так же.

Кроме двух мест.

На шейке рукояти, там, где ложится ладонь, ржавчина стерта до чистого металла. Полоса дюйма в три шириной, блестящая, с свежими и светлыми царапинами, без всякой окисной пленки. На такой соленой сырости пленка держится минимум сутки, а тут ее вообще не было.

В пазу механизма под рукоятью обнаружилась знакомая смазка.

Я подцепил ее спичкой и вынес на свет.

Темно-серая, вязкая, с металлическим отблеском на изломе. Растер по бумаге мазком, рядом с двумя первыми.

Все три получились идентичные.

Тогда я сел прямо на настил, привалившись спиной к переборке. Пазл наконец-то сложился по порядку.

Тот, кто запер экипаж, должен был остаться на палубе, накинуть цепь на восемь скоб и завязать ее. Это полторы минуты работы.

Затем он остался наверху один на судне. Отстал в темноте от остальных на минуту, накинул цепь и завязал не спеша с оплавленным концом и с ровной прихваткой в шесть витков. Потом обошел надстройку, спустился через смежный отсек и вошел в трюм через запасной лаз.

В темноту, где сорок человек в панике держались за что попало и не считали друг друга, его никто не увидел. Люк сам захлопнулся за ним.

В корпус ударил очередной вал, по всему борту прошел долгий гул. Я поднялся, вытер руки о брюки и пошел обратно в кают-компанию.

Пирс стоял у двери в кают-компанию с кружкой в руке. Кофе в кружке не убавилось за все время, что я ходил вниз.

— Отойдем, — предложил я.

Мы вышли в коридор и встали у переборки под лампой. За стеной, в кают-компании, гудели голоса и звякала посуда, кок начал вторую раздачу блюд.

Я рассказал ему про лаз. Пирс выслушал, ни разу не перебив.

Потом поставил кружку на комингс, достал сигареты, посмотрел на надпись «Не курить» над дверью и убрал пачку обратно.

— Значит, ублюдок никуда не ушел, — сказал он.

— Ему некуда уходить. Мы в девяноста милях от берега.

— Я думал, он прячется на палубе. Всю дорогу от Брансуика думал, как мы будем шарить по трюмам и цепным ящикам. — Пирс потер лицо ладонями. — А он сидел и пил воду из аварийного запаса вместе со всеми.

— И стучал в дверь. Возможно, громче остальных.

В кают-компанию мы вернулись порознь, с разницей в полминуты, договорились не входить вместе, чтобы люди за столом не начали гадать, о чем мы говорили в коридоре.

Начали опрашивать дальше, но уже иначе. До этого я спрашивал всех об одном и том же и записывал все ответы. Теперь я спрашивал о другом.

Ходили ли вы в загранрейсы и под каким флагом? Работали ли когда-нибудь на судах чужой приписки? Умеете ли вы обращаться с рацией?

Первые двадцать человек отсеялись за час с небольшим, с ними было легко.

Палубная команда «Кэрригана» американцы, почти все из Мэна и Массачусетса, половина ходит на судах компании по десять-пятнадцать лет. Загранрейсы у них есть, но вахтенные, без чужих экипажей.

Про радио они знают только то, что рация висит на мостике, ею занимается Крамли. Про смазку для глубоководной техники вообще никто не слышал.

Матрос первого класса по фамилии Пелтье, с совершенно круглой головой, лет сорока, на вопрос о подстройке контура посмотрел на меня так, будто я спросил у него структуру ДНК.

— Мистер, — сказал он, — я в радио понимаю только чтобы найти радиостанцию по бейсболу на своем приемнике в каюте. И то через раз.

С машинной командой вышло точно также. Эти про смазку знали, но по-своему.

Гэннон, сидевший рядом со мной все время опроса своих людей, подтверждал или обрывал.

— Мотористы работают с тем, что имеется в кладовой, — сказал он, когда вышел последний. — Солидол, графитовый порошок, сальниковая набивка, турбинное масло. Глубоководного у меня в машине нет. Мне его в жизни никто не даст.

— А научная группа?

— Научная группа? — Гэннон хмыкнул. — У них все свое, они над ним трясутся. У нас в прошлом рейсе моторист попросил у них тюбик, сальник прихватить на переносном насосе. Так они полчаса выясняли, по какой статье списывать.

Пирс отдельно и параллельно опросил флотскую группу четверых связистов. Двое из них умели то, что описал Крамли, ловить настройку по слуху и знать, как действовать при возникновении ионосферного эха. Каждого он держал минут сорок и задавал вопросы сам, в эту сферу я не лез по договоренности.

Вышел он в начале шестого.

— По моим все передвижения по времени сходятся, — коротко сообщил он. — Двое сидели в кубрике вдвоем всю ночь и подтверждают это. Третий находился с Крамли на приеме до трех тридцати, Крамли подтверждает. Четвертый спал в лазарете с морской болезнью, санитар видел его дважды.

— Надо проверить их показания.

— Я это сделаю отдельно, на берегу, по полной процедуре. Уже не сегодня. — Он сел напротив меня на скамью. — Остается научная группа. Одиннадцать человек.

Пирс посмотрел на мой список и постучал по нему пальцем. — Как назвал их Гэннон?

— Круглоголовые.

Руководителя научной программы звали Хоффман. Лет пятидесяти пяти, седой, в очках с толстыми стеклами, в шерстяной рубашке и в жилете с карманами. Я попросил прийти его отдельно и принести с собой ведомость по оборудованию.

Он принес папку с завязками и журнал в клеенчатой обложке.

— Мне нужно понять простую вещь, доктор Хоффман. У вас есть смазка для глубоководных узлов на борту?

— Есть. — Он открыл ведомость, провел пальцем. — Четыре ящика, по двадцать тюбиков. Хранится в лаборатории, в шкафу.

— Шкаф на замке?

— Конечно. — Он помолчал. — Ключ у меня и у техника. Но, мистер Митчелл, будем говорить честно, лаборатория открыта весь рейс, шкаф открывают по десять раз на дню, запирают его вечером, когда вспомнят.

— Кто из ваших людей работает с этой смазкой?

Хоффман снял очки и начал протирать их полой жилета, движение, во время которого человек старается выиграть время, чтобы подумать.

— Давайте по порядку. У нас одиннадцать человек. — Он надел очки обратно и начал загибать пальцы. — Пятеро это камеральная часть. Сидят с расчетами, с картами, с лентами эхолота. Они к железу вообще не прикасаются, у них другая работа. Двое из них, кстати, женщины, обе лаборантки при вычислениях.

— Остается еще шесть.

— Да точно. — Хоффман взял мой блокнот, повернул к себе и стал писать четким мелким почерком. — Техник по обслуживанию аппаратуры, Кейс. Двое механиков, обслуживают лебедку и кабельную вьюшку Донован и Райт. Оператор зонда, Мерфи. Эти четверо смазывают все подряд, у них руки уже привыкли к этому.

— А кто пятый?

— Лаборант, Уилкокс. Мальчишка, первый рейс, но он у Кейса на подхвате и таскает тюбики.

— И кто шестой?

Хоффман поставил точку и поднял голову.

— А это доктор Берг.

Я посмотрел в список. Берг Эрик, океанограф. В графе о найме указан институт в Вудс-Холе, по контракту.

— Он-то здесь откуда? Океанограф это кабинетная должность.

— Обычно да. — Хоффман сложил руки на столе. — Но глубоководный зонд в этом рейсе это его программа. Он ее писал, выбивал финансирование и лично проверял герметизацию корпуса перед каждым спуском. Не доверял никому. Сам ходил на палубу, осматривал вводы, протирал уплотнения и закладывал смазку. Мы с ним из-за этого спорили, я говорил, что у нас для этого есть Кейс. Он отвечал, что корпус стоит сто восемьдесят тысяч долларов и он предпочитает потерять полчаса, нежели угробить оборудование.