Обе защелки на месте. Я нажал большим пальцем, язычки отскочили с одинаковым сухим щелчком, пружины новые и тугие. Скобы целые, хром без единой царапины.

Никакого следа инструмента.

Внутри лежали два блокнота, конверт с бумагой для машинки и коробочка с запасными батарейками к моторному приводу.

Я закрыл крышку.

Человек, срезающий замок тросорезом, делает так потому что не может открыть. Ему нужно вскрыть чужой портфель, ключей нет, подбирать их некогда.

Человек, покупающий одинаковый портфель для подмены, поступает по-другому. Он подсовывает свой портфель закрытым, весь смысл его затеи в том, чтобы никто не заметил разницы. Резать ничего не надо.

А в четвертом салоне замок сломан. Значит, там работал тот, у кого не было второго портфеля.

— Мистер Обри. Вы не заметили за одиннадцать дней, что за Пенделтоном следит кто-то еще?

Он поднял голову.

— В каком смысле еще?

— В прямом. Вы ведь постоянно следили за ним. Наверняка вы бы увидели других наблюдателей если бы они были.

Обри моргнул. Потом полез за очками, надел их и снова снял.

— В пятницу, — сказал он медленно. — В пятницу на Гилфорд-авеню, в Балтиморе. Там стоял фургон. Серый, с надписью телефонной компании. Я его отметил, потому что он мешал мне снимать, я не мог взять нужный угол. Он простоял там часа полтора.

— В нем работали люди?

— В том-то и странность. Никто не выходил. Столб рядом, лестницы нет, никто не лез наверх. — Он смотрел на меня уже иначе. — Господи. Что-то случилось с Пенделтоном?

— Пока не знаю. — Я вынул из его сумки обе отснятые кассеты и положил в карман. — Верну через неделю с распиской. Из вагона не выходить, с кресла не вставать. Понадобитесь через десять минут.

Я поднялся и пошел вперед по проходу. До Вашингтона осталось восемнадцать минут.

Портфель Пенделтон нес двумя руками. Внутрь него положили пачку чистой бумаги чтобы придать веса и толщины.

Пачку такого размера в кармане не пронесешь, ее принесли отдельно, в чем-то плоском и неприметном. Это сделал человек, ехавший в этом вагоне с самой Филадельфии или беспрепятственно ходивший по нему.

А самого Пенделтона вынесли из запертого изнутри салона.

Дверь тут одна. Окно закрыто на обе защелки.

Я остановился в коридоре у четвертой двери и посмотрел на переборку напротив. На гладкую стенку с деревянной облицовкой под орех, за которой, судя по ширине вагона, оставалось еще фута три пространства до наружной обшивки.

А что, это мысль…

Я отпер четвертую дверь и вошел один.

Вагон качнуло на стрелке, лампа под колпаком мигнула и снова разгорелась.

Стенка напротив окна от пола до потолка, обшита фанерой под орех, поверху пущена узкая планка. По ширине кузова «Метролайнера» десять футов с небольшим.

Салон вместе с проходом занимает от силы семь футов. Остальное куда-то девается.

Я начал простукивать костяшкой снизу вверх, вдоль пола, потом на уровне пояса и поднялся выше.

От пола до трех футов звук шел глухой и короткий, там сплошное заполнение, изоляция и кабельный короб. Дальше вверх, от трех футов и примерно до шести, звук изменился.

Стал звонче и шире, будто за фанерой имелось пустое пространство глубиной фута в три.

Я прошелся по всей ширине стенки. Пустота начиналась в футе от угла и тянулась до вешалки.

Крепеж нашелся под планкой обивки. Четыре головки, утопленные заподлицо, с широким шлицем.

Замки на четверть оборота, из тех, что ставят на люки самолетов и на панели нержавеющих вагонов. Отвертка не нужна. Вставляешь монету или лезвие ножа, поворачиваешь на девяносто градусов и замок отходит.

Я взял двадцатипятицентовик, повернул все четыре замка и снял панель. За ней открылся сервисный коридор шириной в тридцать дюймов, во всю высоту вагона.

Слева тянулся вертикальный шкаф с автоматами и предохранителями, черные рукоятки в ряд, под каждой бумажный ярлык с обозначением цепи, отпечатанным на машинке.

Справа шел жгут кабелей в металлических скобах и толстая тепловая изоляция вокруг воздуховода. Пахло горячей резиной и пылью, спекшейся на нагретом металле. Гул тяговых моторов здесь стоял вдвое громче, отдаваясь в спине сплошной вибрацией.

Проход вел вперед, к торцу вагона, туда, где у проводника размещается служебная кладовая с бельем и с пультом обогрева.

Пенделтон лежал на полу, в двенадцати футах от люка, поперек прохода, между воздуховодом и шкафом.

Мужчина лет пятидесяти пяти, в носках, без пиджака, в мятой белой рубашке с закатанными рукавами. Плотный, седеющий, с двойным подбородком.

Руки заведены за спину и связаны нейлоновым стяжным ремешком, такими монтажники крепят кабельные пучки. Второй ремешок на щиколотках. Рот заклеен полосой серебристой ленты для воздуховодов.

Я опустился на колени и приложил пальцы к шее мужчины под челюстью. Нащупал пульс шел. Медленный, около пятидесяти, но стабильный и наполненный.

Дыхание глубокое и редкое. Кожа теплая. Я поднял ему веко большим пальцем, зрачок сузился на свет, но лениво и с задержкой.

Я осторожно снял ленту, взявшись за уголок и придерживая кожу. Под ней остался красный след и вырванные волоски усов.

— Мистер Пенделтон.

Никакой реакции.

Я нажал костяшкой на грудину и провел с усилием. Он застонал, повернул голову и снова обмяк.

На шее, слева, под самым воротником, темнела точка. Вокруг нее наливался синяк с монету величиной. След укола, сделанного в спешке, игла явно зашла под косым углом.

Я перерезал ремешки перочинным ножом, обе половинки убрал в конверт из-под билета и подложил ему под голову свернутый пиджак, найденный тут же, у стенки.

Больше в проходе ничего не нашел. Ни инструмента, ни сумки, работавший здесь человек унес все с собой.

Зато осталось другое.

На полу, в двух футах от Пенделтона, валялась сорванная скоба замка от портфеля. Латунная, с завернутой внутрь кромкой.

На четвертой от люка кабельной скобе висело лоскутом волокно, темно-синее, шерстяное, с блеском синтетической нити. Это оставляет форменная одежда, а не костюм.

Еще я обнаружил отпечаток на пыльном полу. Резиновая подошва с крупной поперечной елкой, с плоским каблуком. Рабочий полуботинок, размер около десяти с половиной.

Я вернулся к люку, высунулся в салон и позвал проводника.

Бейнбридж бегом подбежал к купе.

— Господи, — сказал он, увидев Пенделтона. — Господи Иисусе.

— Он живой. Просто спит. Вызовите врача к перрону, носилки и кислород. Передайте старшему, пусть сообщит на Юнион-Стейшн и обеспечит санитарную бригаду. Подозрение на передозировку снотворного. Не думаю, что тут есть что-то еще.

— Понял.

— Есть кое-что другое. — Я показал ему на замки под планкой обивки. — Кто в поезде знает про эти панели и умеет их открывать?

Бейнбридж посмотрел на четыре повернутых головки и нахмурился.

— Бригада сюда не полезет, у нас за электрику отвечают в депо. Ключи под такую головку выдают наладчикам с завода. — Он замолчал на секунду. — У нас сегодня как раз едет такой человек с завода.

— То есть?

— Садился не по билету, а по служебному пропуску. Заводской, с печатью. У нас такое бывает, инженеры ездят на линии, слушают ходовую часть и замеряют данные. Я его провел без места, он сел на откидное кресло у переборки в буфете.

— Как он выглядит?

— Лет сорок пять. Коротко стриженый. В темно-синих рабочих брюках. — Бейнбридж посмотрел вниз, на отпечаток в пыли и осекся. — В ботинках на резине.

— С багажом?

— С плоским чемоданом. Фибровый, с алюминиевым кантом. Ходил с ним из буфета в наш вагон и обратно, раза три. Не оставлял ни разу.

— Фамилию помните?

— В пропуске стояла. Немецкая. — Проводник закрыл глаза на секунду. — Кинцель. Уолтер Кинцель.

Из коридора донеслось шипение, голос старшего объявил, что состав прибывает на конечную станцию через тринадцать минут.