Внизу на трапе толпились люди. Первый снизу поднял руку, закрываясь от света моего фонаря.

Из трюма поднялись тридцать восемь человек.

Наверх мы выводили их по одному, придерживая на трапе за локоть. Руки у них после девятнадцати часов в темном трюме не работали.

Первые четверть часа на юте стояла толчея. Кто-то садился прямо на мокрый настил, привалившись спиной к переборке и не двигался. Двое вырвали за подветренный борт и Микс держал их за пояс штормовки, чтобы не унесло.

Кок с мотористом таскали из буфетной воду в двух алюминиевых кувшинах и пластиковые стаканы стопкой. Посуда у них разлеталась по палубе от каждого крена.

Судно продолжало лежать боком к волне. Валы подходили грядами с северо-востока, с интервалом секунд в девять.

Каждый раз корпус кренился, поднимался, замирал наверху на долю секунды и валился обратно. Весь остов содрогался от длинного глухого удара, от которого дрожало железо под подошвами.

Ветер дул сплошной, без порывов, снимал верхушки гребней сплошной пеленой. Над палубой стоял соленый и мокрый воздух. Дышать им все равно что стоять над кипящей кастрюлей.

Капитан судна вышел четвертым. Им оказался крупный человек лет шестидесяти по фамилии Лоури. Он был в свитере и в резиновых сапогах на босу ногу, не успел обуться толком еще ночью. Первое, что он спросил, поднявшись:

— Радио работает?

— Сейчас посмотрим, — ответил Пирс.

Лоури постоял, оценивая судно взглядом человека, вернувшегося домой после пожара и начал отдавать команды. Голос у него сел и сипел, но слушались его мгновенно.

Он загнал всех в кают-компанию. Стармеха и мотористов в машинное, разобраться, почему не работает движок.

Второму помощнику приказал обойти палубу и доложить о повреждениях. Немедленно запустить аварийный дизель-генератор, а если не получится, тянуть переноски от аккумуляторных батарей.

— В носовую часть, — добавил он, — никого не пускать. До особого распоряжения.

Пирс отвел его в сторону и минут пять говорил с ним у самой переборки, наклонившись к уху. Лоури дважды кивнул, один раз посмотрел на меня и снова кивнул.

Инженер подрядчика к тому времени поднялся с настила, отряхнул колени и взял кофр под мышку. Всю дорогу он не сказал и пары слов, но теперь у него появилось дело и он полностью преобразился.

— Мне надо в радиорубку, — сказал он. — Первым делом я должен осмотреть ее.

— Пойдем вместе, — предложил я.

Мы поднялись по внутреннему трапу на шлюпочную палубу. Инженер держал кофр в правой руке и цеплялся левой, шел вдвое медленнее меня. Дважды я останавливался и ждал его.

Радиорубка находится за штурманской, дверь в нее открывается в короткий тупичок коридора.

Дверь оказалась незапертой. Замок и накладка целые, следов отжима нет.

Внутри тоже темнота. Свет фонаря выхватывал по очереди стойки аппаратуры от настила до подволока, стол с телеграфным ключом и наушниками на крючке, вращающееся кресло, привинченное к палубе и судовые часы с красными секторами радиомолчания на циферблате. На переборке календарь пароходной компании с видом порта Портленд, лист перевернут на август.

Инженер поставил кофр на стол, открыл его двумя защелками и достал прибор с двумя ручками и стрелочным индикатором. Я в это время начал осматривать кабельные трассы.

Провод разрезали в трех местах.

Сначала фидер главной антенны, у самого ввода через переборку. Затем жгут питания передатчика, за задней стенкой стойки, туда надо лезть боком, отжав корпус от переборки на три дюйма. И наконец линия аварийного передатчика, где она уходит в трубу к шлюпочной палубе.

Я осветил срезы поочередно, придерживаясь плечом за стойку, чтобы качка не возила меня по рубке.

Все срезы сделаны кусачками, в два приема с поворотом, жилы разведены веером. Так делает опытный человек, знающий, что медь пружинит под изоляцией и не берется с первого нажима.

Он резал далеко не наугад. Верхняя часть жгута, идущая к приемнику, осталась цела.

— Пирс, — сказал я, когда тот вошел следом за нами. — Они не тронули приемник.

Капитан третьего ранга наклонился и посмотрел на оборудование.

— Ему нужно было слышать эфир, — сказал он.

— Либо он резал строго по схеме, лишнее не трогал. Так делают те, кто работает по схеме, делают только то, что указано в задании.

Начальник радиостанции поднялся в рубку через десять минут. Его звали Крамли, худой, лет пятидесяти, в мокром насквозь свитере, с трясущимися руками. Он сел в свое кресло, обвел рубку глазами и минуту молчал.

Потом открыл сейф под столом двумя ключами, своим и капитанским. Руки при этом у него ходили ходуном, ключ не сразу попал в скважину.

Внутри лежали брошюры ключевых документов. Пирс пересчитал их вслух.

Не хватало текущей, на август.

Печатающего устройства не оказалось вовсе, вместе с ящиком, в котором его обычно перевозят. Два опечатанных сменных блока стояли на месте с неповрежденными пломбами.

Пирс записал все это в блокнот, ничего не сказав, и вышел в коридор, я слышал, как он там остановился и постоял, прежде чем пойти дальше.

Инженер Холл тем временем присел на корточки у нижней стойки, снял заднюю крышку и начал прозванивать цепи своим прибором, повторяя вслух номера клемм. Он ни разу не поднял головы, пока мы говорили про сейф.

Ему не было дела до сейфа. Он только хотел знать, что уцелело из его железа.

Я осмотрел стол и полки.

На верхней полке, на штатном месте, стоял регистратор уровня, простое устройство с бумажной лентой и перьевым узлом, гоняющее ленту с постоянной скоростью и рисующее линию. С его помощью инженеры фиксируют, как проходит связь в разное время суток.

Сейчас лента отмотана до конца и лежала на палубу кольцами. При каждом крене эти кольца ездили от борта к борту.

Я собрал ленту, отряхнул с нее воду и повел от начала к свету фонаря, наматывая на левую ладонь.

Часа в три ночи линия шла ровно, с обычными зубцами сеансов. В три пятьдесят зубцы кончились, дальше пошла тонкая нитка, прием пустого эфира.

А между тремя сорока и тремя пятьюдесятью ночи я обнаружил на ленте восемь коротких всплесков.

Не сплошная передача, а вспышки по секунде-две, с разными промежутками.

— Мистер Крамли. У вас были сеансы в это время?

Он взял ленту трясущимися пальцами и долго смотрел, поднеся к самому носу.

— Нет. Наш плановый сеанс проходит в четыре десять, вот он. Дальше пусто. — Он повел ногтем по всплескам. — А это работает кто-то рядом.

— Насколько рядом?

— Судя по уровню он находится на борту. Со стороны такую частоту не поймаешь, у нас входные цепи не те.

Я забрал ленту обратно и осветил всплески по одному.

Первые три шли с одинаковой высотой. Дальше начиналось интересное.

Четвертый оказался вдвое ниже, пятый выше первых трех, шестой опять провалился. Затем седьмой пошел вверх и только восьмой выровнялся и держался ровно до конца.

— Что означают эти колебания?

Крамли посмотрел на ленту и стойки. Руки у него понемногу перестали трястись, человек говорил по работе, это возвращало ему спокойствие.

— Ночь. Август. Отражающий слой опускается, волна уходит вверх и возвращается по нескольку раз разными путями. — Он показал ладонью, изобразив дугу. — Появлется эхо, сигнал мешает сам себе, уровень скачет.

— И что вы делаете в таких случаях?

— Подстраиваем контур. — Он ткнул в переднюю панель одной из стоек, где стоял ряд рукояток с лимбами. — Не по прибору, он врет из-за эха. Приходится делать это на слух. Слушаешь себя в контрольных наушниках и крутишь катушку, пока не пропадет биение.

— Долго надо учиться для этого?

Крамли усмехнулся, впервые за все это время.

— Я учился четыре года. До сих пор в такую ночь мучаюсь минут по десять.

Я поднес ленту ближе и померил промежутки между всплесками карандашом, по делениям.