— Это значит, что человека в наручниках нанимали не в Филадельфии, — сказал я. — И что платили ему по договору, с чеками и налоговой отчетностью.

Дельгроссо очень внимательно посмотрел на меня.

— Митчелл, — сказал он. — Недавно вы сказали, что утечка идет через Вашингтон. А теперь вы прячете бланк с вашингтонской юридической фирмой и стряпаете лицо человека, который знает больше, чем говорит.

— Так и есть, — сказал я.

— Ну хоть бы честно ответил.

Он посмотрел на портфель и на восток, где над складом номер три уже занимался настоящий рассвет.

— Сколько уже времени?

Я посмотрел на свои часы.

— Без четверти пять.

Тут до нас обоих кое-что дошло, почти одновременно.

— Данахер увез его в окружную тюрьму, — медленно сказал Дельгроссо. — В окружную тюрьму на Стейт-роуд. Оформление в приемном покое, там дежурный сержант, регистрационный журнал и телефон в коридоре.

— И четверо раненых в трех больницах, — сказал я. — С городской скорой, медиками, приемными покоями, где сидят родственники и репортеры.

— Шестеро задержанных, у которых по закону есть право на один звонок.

Дельгроссо швырнул сигарету на асфальт.

— К шести Такер будет знать все, что здесь случилось, — сказал он. — Кого взяли, кто убит и что там с грузом.

— А Векслер выпишет ордер только к девяти.

— Векслер сейчас мирно спит у себя дома в Нарберте, — усмехнулся Дельгроссо, — судья Кэссиди тоже спит дома в Хаверфорде. До девяти утра я не имею права вломиться ни к кому из них.

Он развернулся к машинам.

— Гвиди! — крикнул он в проезд. — Или сюда!

Я закрыл портфель и взял его под мышку. Над Делавэром вставало солнце, первые его лучи легли на кирпичную стену склада номер три, как прожектор.

Гвиди подбежал через проезд, на ходу застегивая ворот.

— У вас есть люди в приемных покоях? — спросил Дельгроссо.

— В двух из трех больниц.

— Поставьте еще и в третий тоже. И на телефоны в тюрьме на Стейт-роуд. Никаких звонков задержанным до девяти. Право на звонок никто не отменял, но пусть аппарат будет занят.

Гвиди кивнул и побежал исполнять.

— А вы куда? — спросил Дельгроссо.

— В контору на Делавэр-авеню, — сказал я. — Но входить не буду. Встану напротив и буду наблюдать. Если Такер начнет жечь бумаги, дым пойдет из трубы, это будет уничтожение доказательств у нас на глазах. Тогда ордер не нужен.

— А если не начнет?

— Тогда дождемся девяти утра и возьмем его по закону.

Дельгроссо посмотрел на портфель у меня под мышкой.

— А с этим что будет?

— Это, — сказал я, — я сегодня же вечером повезу в Вашингтон. Сам, ни в коем случае не буду отправлять телетайпом.

До семи утра я простоял напротив конторы на Делавэр-авеню.

Мы встали с Соренсеном в «Плимуте» у бордюра, в ста ярдах, за припаркованным трейлером. Контора не подавала признаков жизни.

Никто не зажигал свет, не приезжал, труба над крышей не дымилась. К половине седьмого сторож открыл ворота складского двора, вывел на цепи собаку и минут двадцать поливал асфальт из шланга.

В семь я позвонил домой с автомата у закусочной «Оскар», как и обещал.

Николь сняла трубку после первого же гудка, значит, сидела рядом с телефоном.

— Это я.

— Как ты? Тебя не задело?

— Все в порядке.

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Ложись и поспи.

— Не получится. Тут есть еще одно неотложное дельце.

— Тогда хотя бы поешь.

Я взял в «Оскаре» кофе и яичницу с тостом и съел все за шесть минут, стоя у стойки. Небритый, в куртке, пахнущей порохом и мокрым бетоном, я не отличался от двух водителей грузовиков, сидевших в углу.

В восемь пятнадцать Векслер приехал в здание на Арч-стрит прямо из дома, с мокрыми после бритья волосами и заперся с машинисткой.

В восемь пятьдесят он вышел с папкой.

— Ордер на обыск конторы и складов, ордер на обыск дома и ордер на арест Фрэнсиса Такера, — сказал он. — Кэссиди подписал по телефону с выездом курьера, я послал Уиллока к нему в Хаверфорд. Оригиналы будут в десять.

— Уже поздно, — сказал Дельгроссо.

Пост у дома в Честнат-Хилле он поставил ночью, сразу после разговора в переулке. Две машины, четверо агентов, безо всякой санкции, просто наблюдение с улицы.

Первый доклад мы услышали в семь двадцать. Второй в восемь сорок, после него Дельгроссо перестал разговаривать спокойно.

Честнат-Хилл находится на северо-западной окраине города, в одиннадцати милях от порта, это словно другая планета.

Каменные дома девятисотых годов из местного сланца, участки по акру размером и даже больше, платаны вдоль улиц, стриженые изгороди, каменные ограды в пять футов. По утрам здесь ходят разносчики молока и мальчишки с газетными сумками, а на подъездных дорожках стоят «Кадиллаки» и универсалы с деревянными вставками на бортах.

Такер купил дом на Сент-Мартинс-лейн в шестьдесят шестом году за девяносто четыре тысячи долларов. Наблюдатель, агент по фамилии Кросс, докладывал по телефону из будки на углу. Дельгроссо слушал, зажав трубку плечом и все записывая.

— Давайте по порядку. С какого времени это началось?

Он записывал минут пять. Потом положил трубку и повернулся к нам.

В комнате сидели я, Стедмен, Данахер с заклеенной бровью, Гвиди и Мурхед.

— Пять сорок, — сказал Дельгроссо, глядя в свои записи. — В доме зажегся свет. Сразу везде, на обоих этажах. Такер встал явно не из-за будильника.

— Значит, ему позвонили.

— Верно. Скорее всего, из приемного покоя больницы Джефферсона, там минут сорок в коридоре стоял свободный телефон. — Дельгроссо перевернул страницу. — Шесть десять. Приезжает первая машина. «Олдсмобиль», трое мужчин. Кросс их не знает в лицо. Шесть тридцать пять. Вторая машина, «Форд Кантри Сквайр», универсал, четверо человек. Из универсала выгружают и заносят в дом четыре длинных чехла.

— Что за чехлы? — спросил Стедмен.

— Кросс говорит брезентовые, футов по пять длиной.

Стедмен посмотрел на потолок.

— Пять футов это длинноствол. Охотничьи или военные.

— Семь двадцать. Третья машина, «Бьюик», двое мужчин. Один из них Кроссу знаком, это Реймонд Бирн, «Расти», по нашим спискам идет третьим после Дойла. Восемь ноль пять. Из дома выходит женщина с двумя детьми, садится в «Кадиллак» и уезжает. Кросс проводил их до конца улицы, машина ушла на запад, к Мэйн-Лайн.

Дельгроссо поднял голову.

— Он вывез жену и детей.

В комнате стало тихо.

— Восемь тридцать, — продолжал он. — Во дворе двое мужчин обходят участок по периметру. Один поднялся на второй этаж и, судя по всему, снял с окна штору. Кросс говорит, окно стало темным, а было светлым.

— И сколько всего их в доме? — спросил Мурхед.

— По подсчету Кросса девять или десять человек, считая Такера. Плюс те, кого он не видел, потому что они могли прийти пешком со стороны парка.

Гвиди присвистнул.

— То есть он собрал всех своих людей и заперся.

— Так и есть, — подтвердил Дельгроссо. — Джентльмены, у меня в кармане лежит ордер на его арест. Обычно с таким ордером едут двое агентов, звонят в дверь и надевают на подозреваемого наручники. — Он бросил папку на стол. — Сегодня туда никто не поедет.

Совещание длилось два часа.

К половине одиннадцатого на стене висел лист ватмана с планом участка, срисованным с кадастровой карты городского управления и с фотографий, которые Кросс отснял с улицы длинным объективом.

Я стоял у листа и говорил, а Дельгроссо слушал и записывал мои слова.

— Первое, — сказал я. — Дом это не склад. Там трехэтажный особняк из сланцевого камня, стены толщиной в двадцать дюймов. Никакой дробовик такую стену не возьмет, через нее не пройдет пуля. Изнутри они защищены лучше, чем мы снаружи.

— Значит, штурмовать в лоб нельзя, — сказал Мурхед.

— Атаковать в лоб нельзя вообще, — ответил я. — Ни в лоб, ни как-либо еще, пока есть другой путь. У нас с десяток вооруженных людей в каменном доме с длинноствольным оружием и армейской выучкой, а вокруг жилой квартал, в котором в семь утра дети идут в школу.