Я сидел неподвижно.

— Поясните что вы имеете ввиду.

— Нет уж, разбирайтесь сами. — Он откинулся назад. — Скажу только, что наш человек, которого вы посадили зимой, молчит. Вы ничего не добьетесь от него. Он не был одним-единственным. Над ним и рядом есть другие, они друг с другом не знакомы.

— Зачем вы все это говорите?

Он чуть повел плечом.

— Вы бы и сами это узнали. Года через три. — Он помолчал сверля меня глазами. — А у вас, как я подозреваю, нет столько времени.

В коридоре стукнула дверь. Я встал и взял со стола лист с планом.

— Одно уточнение, — заметил я. — Вы сегодня сказали, чтобы врачи посмотрели диафрагму у человека, которого вы ударили ножом. Почему? Вам стало жаль его?

Он посмотрел на меня снизу вверх, лицо у него ничуть не изменилось.

— Затем, что убивать его не входило в мою задачу, — ответил он.

Я вышел в коридор и постоял минуту, глядя в стену. Потом отправился посмотреть как там операция против Такера.

Эвакуацию начали в четверть одиннадцатого вечера. Гвиди отправил двенадцать человек в форме.

Они пошли по домам с тыльной стороны квартала. Не звонили в парадные двери, а заходили со дворов, через калитки и садовые дорожки.

Говорили одно и то же, произошла утечка газа на магистрали, ночью будут вскрывать улицу. Просьба переехать к родственникам или в мотель на Джермантаун-авеню, расходы возместит город.

Одиннадцать домовладений. Сорок три человека, включая девятерых детей и одну больную старуху с сиделкой, ее выносили на носилках через сад в час двадцать ночи.

Двое отказались уходить наотрез. Пожилой доктор из дома напротив согласился уйти только после того, как Мурхед сказал ему правду.

Все это заняло три часа сорок минут. К двум часам ночи Сент-Мартинс-лейн опустела.

Розетти с двумя техниками «Белл» работал в кроссовом шкафу на углу с полуночи. В два пятнадцать пару Такера вывели на аппарат в командном пункте, им стал школьный спортзал в четырех кварталах, на Хайлендс-авеню, куда завхоз пустил нас по звонку из городского управления.

В зале под баскетбольными щитами поставили два стола, полевой телефон, рации на подставках и раскладушки.

К трем часам приехала ударная группа из Нью-Йорка.

Их оказалось четырнадцать человек. Молчаливые, лет по тридцать, в темных комбинезонах без нашивок, со своим снаряжением в брезентовых мешках.

Старший по фамилии Кучера, тщательно изучил схему на стене, задал несколько вопросов, ни одного лишнего.

— Стены из сланца? — спросил он.

— Двадцать дюймов толщиной.

— Значит, атаковать нет смысла, — заметил он. — Будем ждать.

Оцепление замкнули в четыре двадцать. В этом участвовало восемьдесят человек.

Гвиди перекрыл Сент-Мартинс-лейн в трех точках и весь квартал по периметру. Данахер увел двенадцать человек в парк Уиссахикон, рассадил их не по краю обрыва, а в глубине, на тропах и пешеходном мосту через ручей.

Стедмен со своими людьми встал за каменной оградой соседнего участка, в сорока ярдах от фасада. Кучера с четырьмя агентами занял второй этаж дома напротив, из которого мы вывели доктора.

Свет в особняке горел на первом этаже, в двух окнах. На втором всюду темнота.

В пять ноль пять начало светать. Дельгроссо стоял у стола в спортзале, надев пиджак. Он поправил галстук, зачем, я не понял, его никто не видел и снял трубку.

— Розетти. Соединяйте.

Такер не звонил по телефону. Прослушивать смысла нет.

Из динамика, вынесенный на стол, чтобы слышали все, послышались гудки. На седьмом трубку сняли.

Молчание, слышно только чье-то дыхание.

— Фрэнк Такер, — сказал Дельгроссо. — Меня зовут Фрэнк Дельгроссо, я специальный агент Федерального бюро расследований. У меня выписан ордер на ваш арест.

Он замолчал.

— Я знаю, кто ты, — ответил Такер.

Голос у него оказался ниже и спокойнее, чем на катушках. Человек не спал сутки но все равно говорил как после хорошего сна.

— Тогда вы понимаете, что дом окружен, — сказал Дельгроссо. — Улица пустая, соседей нет. Выходите по одному, через парадную дверь, держа руки на виду. Начнем с ваших людей, вы выйдете последним.

Такер не ответил сразу. Слышно стало, как он отодвинул что-то, то ли пепельницу, то ли стакан.

— У меня в доме десять человек, — сказал он. — Они ничего не сделали. Отпусти их и я выйду сам.

— Так не получится.

— Значит, ты сам сделал выбор.

— Фрэнк, — сказал Дельгроссо. — Мы накрыли вашу поставку оружия. Один ваш человек уже убит. У вас ничего не осталось. Ни груза, ни денег, ни людей.

В динамике стало очень тихо. Пауза длилась полминуты.

— Тогда мне тем более незачем выходить, — сказал Такер и положил трубку.

Дельгроссо медленно опустил свою.

— Что это значит? — спросил Стедмен.

Я стоял у стола и смотрел на динамик.

— Это значит, что он не боится нас, — ответил я.

В это мгновение из-за домов до нас докатился сухой и короткий треск. Рация на подставке захрипела голосом Кучеры:

— Работают по нам. Второй этаж, левое окно.

Между спортзалом на Хайлендс-авеню и Сент-Мартинс-лейн лежало четыре квартала.

Мы прошли их за шесть минут пешком, потому что Дельгроссо еще вчера запретил подавать машину к оцеплению. Фары на пустой улице видно за полмили.

Шли молча и быстро. Дельгроссо впереди, я за ним, Стедмен с двумя своими людьми сзади. По дороге навстречу попалась только городская патрульная машина, стоявшая поперек Уиллоу-Гроув-авеню с погашенными огнями.

Выстрелы за это время прозвучали еще четыре раза. Через неравные промежутки, всегда по два подряд.

За квартал до места нас перехватил сержант Гвиди в форме.

— Дальше по тротуару не идите, — предупредил он. — Правая сторона улицы простреливается от угла. Идите дворами.

Мы так и сделали.

Дом доктора стоял прямо напротив особняка Такера, через Сент-Мартинс-лейн, такой же каменный, трехэтажный, с застекленной верандой и с яблоней у крыльца. Вчера в час ночи мы вывели отсюда самого доктора с женой, и он, уходя, оставил на кухонном столе записку с телефоном сестры в Джермантауне.

Через заднюю дверь мы вошли в темный коридор, пахнущий кофе и лекарствами.

Внутри уже работали наши люди.

В прихожей на полу лежали брезентовые мешки нью-йоркской группы. Люди быстро ходили по лестнице вверх и вниз, не зажигая света. Кто-то в темноте столовой раскладывал на обеденном столе рацию и запасные батареи.

Кучера встретил нас на площадке второго этажа.

— Второй этаж, левое окно от нас, — сказал он. — Работает одиночными. Двадцать три выстрела за четыре минуты. Вспышку не видно, бьет из глубины комнаты.

— Кто-нибудь пострадал? — спросил Дельгроссо.

— У Гвиди полицейского ранило в руку. У Стедмена человеку рассекло щеку, осколком от камня. Прямых попаданий пока нет.

— Ну это временно, — мрачно заметил Дельгроссо.

Кучера повел нас в спальню на фасадной стороне.

Там уже подготовили окна. Шторы задернули полностью, оставив по четыре дюйма щели у самой рамы.

Свет во всем доме потушили, вдоль подоконника положили снятый с кровати матрас, свернутый в вал. Двое оперативников лежали за этим валом, третий сидел на полу у стены с винтовкой на коленях.

— Не подходите к окну ближе трех футов, — сказал Кучера. — Из темной комнаты вас не видно только на расстоянии.

Я лег на пол рядом с валом и посмотрел в щель.

Отсюда, со второго этажа, просматривался весь особняк Такера. Фасад, крыльцо в четыре ступени, каменная ограда, гараж справа и подъездная дорожка с двумя машинами.

Небо над крышей уже начало сереть. В левом окне второго этажа ничего не двигалось.

Стедмен ушел к своим за ограду соседнего участка. Дельгроссо остался в столовой у рации.

Я взял у Кучеры бинокль, спустился вниз, вышел через боковую дверь в сад и по-пластунски прополз двадцать ярдов до каменной ограды, отделяющей участок доктора от улицы.