Стучали не так, как стучит проводник по служебной надобности, три раза подряд, без паузы.

— Открыто, — сказал я.

Дверь отодвинулась. На пороге стоял тот самый проводник.

Молодой, лет тридцати, темная форменная куртка с бляхой на груди, фуражка в руке. Волосы у виска взмокли и прилипли к коже.

— Прошу прощения, сэр. — Он посмотрел на мой пиджак и почти сразу мне в лицо. — Вы мистер Митчелл?

— Да.

— Из Бюро расследований? — Он торопился и оттого спрашивал не так, как положено. — Я видел утреннюю газету. У меня есть экземпляр в служебном купе. Там ваша фотография.

— Правильно. — Я поставил чашку на подставку. — Что случилось?

Он оглянулся в коридор, шагнул через порог и притворил за собой дверь.

— Соседнее помещение, номер четыре. Пассажир сел в Филадельфии, взял все купе на себя. Дверь закрыта изнутри. — Проводник вытер ладонь о брюки. — Не открывает уже сорок минут. Я стучал четыре раза. Старший тоже.

— Он оплатил до Вашингтона?

— В том-то и дело. — Проводник качнул головой. — По билету ему выходить в Балтиморе. Мы стояли три минуты, я стучал перед остановкой и после. Состав уже тронулся, а он внутри.

— А что с его багажом?

— Он его не сдавал. У него при себе только портфель, я видел, как он заносил.

— У вас есть ключ?

— Есть служебный, открывает все двери в вагоне. — Он помолчал. — Старший говорит, надо докладывать в Вашингтон и ждать полицию на перроне. Так положено по правилам. Только я подумал, что если ему плохо, сорок минут ждать долго, а до перрона еще…

Я поднялся и снял пальто с плечиков.

— Сколько до Юнион-Стейшн?

Проводник посмотрел на часы, снова на меня.

— Тридцать пять минут, сэр. Может, тридцать четыре, идем по графику.

Проводник достал ключ на цепочке, пристегнутой к брючной петле. Квадратный, четырехгранный, стандартный вагонный ключ, таким открывают все служебные замки в составе.

— Погодите. — Я взял его за запястье. — Как вас зовут?

— Ллойд Бейнбридж, сэр.

— Мистер Бейнбридж, руками ничего не трогайте. Открыли и отошли. Ясно?

— Понял, сэр.

Старший, с планшетом, стоял позади в коридоре и переминался с ноги на ногу. На планшете у него нарисована схема вагона.

Прямоугольники мест и салонов, в каждом карандашом фамилия и станция назначения. Против четвертого номера значилось «Пенделтон А., Балт.», рядом кто-то дважды подчеркнул фамилию.

Ключ вошел в скважину и повернулся с сухим щелчком.

Бейнбридж отодвинул дверь и отступил к противоположной стенке коридора.

Внутри горел свет. Салон такой как и мой.

Два кресла напротив друг друга, откидной столик между ними, вешалка, зеркало и лампа под матовым колпаком. Вентиляция гнала холодный воздух, после коридора здесь было ощутимо холоднее.

И еще пусто.

Пальто висело на плечиках. Под креслом стояли коричневые и разношенные ботинки, со стоптанными задниками, а их хозяин отсутствовал.

Я вошел, не касаясь косяка и остановился в шаге от порога.

Окно закрыто. Нижняя рама сидит в пазах, обе защелки по краям подвернуты вниз, в запертое положение. Стекло двойное, с пылью между слоями в нижнем углу.

Над окном, в верхней части рамы, узкая вентиляционная фрамуга откинута наружу до упора. Проем дюймов пять в высоту и около двадцати двух в ширину.

Через него в салон шел горячий воздух с улицы, сталкиваясь с холодным из решетки под потолком.

На столике лежал портфель. Кожаный, темно-коричневый, с двумя замками-защелками и ремешком поперек.

Крышка откинута. Внутри ровная и аккуратная стопка бумаг, дюйма в полтора толщиной.

Я вынул платок, взял верхний лист за уголок и поднял.

Чистый. Второй и третий тоже. Я приподнял стопку целиком и посмотрел на срез сбоку. По всей высоте однородный, без единой машинописной строки.

Обычная писчая бумага, шестнадцать фунтов, из тех пачек, что стоят в любом канцелярском магазине за доллар с мелочью.

— Мистер Бейнбридж. Пассажир заносил вот этот портфель в купе?

Проводник заглянул с порога, не переступая его.

— Да, заносил. Точно этот, я запомнил ремешок.

— Он был тяжелый?

— Держал обеими руками. За ручку и еще снизу поддерживал.

Левый замок у портфеля отсутствовал. От металлической скобы остался обрубок с торчащим язычком. Я наклонился и посмотрел на срез вплотную.

Сработано чисто, одной плоскостью, нет ни единого смятия. Металл на кромке чуть завернут внутрь, значит, губки инструмента заходили снаружи и сжимались к центру.

Это можно сделать тросорезом или маленьким болторезом с твердосплавными губками, дюймов десять-двенадцать длиной, он с легкостью поместится под пиджак.

Замок явно ломали не торопясь. Так бывает, когда знают заранее, что придется резать и соответственно подготовились.

На подоконнике, у самой фрамуги, лежала нитка. Темная, витая, дюйма два длиной, с обтрепанным концом, точно такую же я видел на канте портфеля вокруг застежки.

Она лежала поперек подоконника, посередине, на чистом и видном месте. Пыль вокруг нее оставалась нетронутой.

— Двадцать восемь минут до станции, — сказал старший из коридора. Он смотрел на часы и держал планшет под мышкой. — Сэр, я обязан доложить диспетчеру. По инструкции при происшествии с пассажиром мы отправляем сообщение поездной бригаде, а она передает по радио на диспетчерский пункт, оттуда в железнодорожную полицию.

— Хорошо. Только сформулируйте так. Пассажир не обнаружен на месте, салон осмотрен, посторонних предметов нет. Ни слова про портфель и про бумаги. Ни диспетчеру, ни бригаде, никому в вагоне.

Он посмотрел на меня без выражения.

— У меня инструкция, сэр.

Я достал удостоверение и раскрыл в развернутом виде, чтобы он видел фотографию и печать.

— Выполняйте вашу инструкцию. Но придержите подробности. По радио вас услышит любой человек с приемником вдоль линии, а у нас еще полчаса ходу до станции.

Старший помолчал пару мгновений и пошел вперед по коридору.

За окном тянулись задворки Джессапа, сортировочные пути, ряды хопперов с известью, серые от пыли и длинный забор с полустертой рекламой моторного масла.

Я вернулся к портфелю.

В боковом кармане под клапаном лежала тонкая пачка. Я вытянул ее платком и разложил на столике.

Билет с обратной стороны Филадельфия, Тридцатая улица, до Балтимора, первый класс, одно место, оплачен наличными.

Квитанция гостиницы в Филадельфии, за одну ночь.

А еще сложенный вчетверо лист плотной бумаги с типографской шапкой. Я развернул его углом платка.

«КАНЦЕЛЯРИЯ СПЕЦИАЛЬНОГО ПРОКУРОРА / СПЕЦИАЛЬНАЯ ГРУППА ОБВИНЕНИЯ ПО УОТЕРГЕЙТСКОМУ ДЕЛУ, К-СТРИТ, 1425, СЕВЕРО-ЗАПАД, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ»

Ниже машинописные строчки. Подтверждение приема во вторник в шестнадцать тридцать, второй этаж, при входе предъявить настоящее письмо. Внизу подпись помощника прокурора и приписка от руки черными чернилами: «Опись 41 позиция. Просьба привезти в оригиналах».

Под письмом лежал еще один лист, сама опись, отпечатанная через копирку, с бледными синеватыми буквами. Даты с апреля семьдесят второго по январь семьдесят третьего.

Суммы. Против каждой суммы сокращения из двух-трех букв и номера банковских счетов.

Первая строка датирована двадцать пятым апреля семьдесят второго года. Двадцать пять тысяч долларов, наличными, банк в Майами.

Я поднял голову.

— Мистер Бейнбридж. Фамилия пассажира Пенделтон?

— Так точно, сэр. Артур. Так указано в схеме.

Я видел эту фамилию в газетах в июне, мелким шрифтом, в списках сотрудников комитета по переизбранию, вызванных для дачи показаний. Строчка на два имени, без фотографии.

Билет до Балтимора. Прием в Вашингтоне, в половине пятого.

Этот пассажир взял короткий билет на промежуточную станцию, чтобы в бумагах перевозчика поездка обрывалась на полпути. Дальше он бы поехал сам, на машине или другим поездом.