Совещание проходило в комнате без окон, на третьем этаже. Кондиционера нет, вместо него стоял напольный вентилятор и гонял воздух по кругу вместе с сигаретным дымом.

Собралось девять человек. Двое из следственной службы флота, старший капитан третьего ранга Пирс, при нем молодой помощник в штатском, ведший запись.

Офицер связи из управления безопасности, лейтенант-коммандер с папкой под грифом. Представитель Береговой охраны, летчик, единственный человек в комнате, снявший китель. Двое из командования морских перевозок, отвечающие за судно как за плавучую единицу. Гражданский инженер от подрядчика, поставившего аппаратуру и я.

Пирс говорил сорок минут, стоя у доски с прикрепленной картой залива Мэн.

Судно вышло из Портленда в пятницу, работы плановые, съемка профиля дна и заодно проверка новой засекреченной аппаратуры в морских условиях. На борту сорок один человек.

Гражданский экипаж из двадцати шести человек, научная группа из одиннадцати и четверо военных связистов. Последний нормальный сеанс в четыре часа десять минут утра, обычная сводка о положении и погоде. Дальше молчание.

С воздуха судно осмотрели дважды. Ход нулевой, крен переменный, дрейф лагом к волне. Спасательные средства на месте, все до единого, значит, никто не покидал борт. Дым из трубы отсутствует.

Затем говорил лейтенант-коммандер, от его слов в комнате стало тихо.

На «Кэрригане» стоит аппаратура засекречивания телеграфной связи. Ключевые документы выдаются на месяц вперед и хранятся в сейфе радиорубки под двумя подписями. Помимо документов, там есть печатающее устройство и два сменных блока в опечатанных ящиках.

— Три недели назад, — сказал лейтенант-коммандер, глядя в папку, — на другом объекте, в другом флоте, при инвентаризации не сошелся один комплект ключевых документов за июль. Заведено расследование, оно еще пока что не закончено. Подробности не в этой комнате и не сейчас.

Капитан Пирс добавил, что имеются три версии произошедшего и все на рассмотрении.

Первая это авария. Отказ энергетической установки, обесточивание и не работает радио.

Это может быть также бунт экипажа или преступление на бытовой почве, такие на гражданских судах случаются чаще, чем принято думать.

Ну и третья причина та, ради которой я уже так долго сидел тут.

Инженер подрядчика, лысеющий человек с потертым портфелем, объяснил, чего стоит нанесенный ущерб в случае шпионажа в долларах. Смена ключей по всему флоту, отзыв документов с сотен объектов и переоснащение.

Я задал четыре вопроса.

Сколько человек на борту имеет допуск к содержимому сейфа? Пирс ответил, что таковых шестеро.

Хранятся ли на судне списки личного состава с анкетами. Да, копии есть у капитана, оригиналы в Портленде.

Еще меня заинтересовало, проходила ли научная группа проверку по полной процедуре. Да, научная группа набрана через океанографический институт по контракту, проверка проводилась в объеме, установленном для подрядчиков.

И наконец, я спросил, что происходит с судном, если оно останется в дрейфе лагом к волне еще сутки.

Летчик Береговой охраны ответил, не поднимая головы:

— Если покатится груз или вода начнет заливать через палубные горловины, судно перевернется. При такой волне на это понадобится полторы минуты.

Пирс закрыл папку.

Условия он назвал прямо и без обиняков. На борт нас отправляетс трое человек, он сам, инженер и я.

Спуск с лебедки, по одному. Вертолет идет на пределе по запасу топлива, забирать нас будет другая машина. Радиосвязь через борт Береговой охраны, два сеанса в сутки, шифром.

— Мистер Митчелл, — сказал он напоследок, — на судне сорок один человек, и вам придется разговаривать с каждым. Учтите одно, половина из них моряки торгового флота, Бюро они любят примерно так же, как таможню.

Так что совещание в здании флота закончилось в начале двенадцатого.

Домой я поехал по Ки-бридж и дальше на запад, по шоссе. В такое время машин почти нет, разметка шла сплошной белой лентой в свете фар.

Радио передавало сводку погоды для судов от мыса Гаттерас до залива Фанди, и диктор перечислял координаты и высоту волны голосом человека, читающего расписание уроков до средней школы.

К дому я подъехал во втором часу ночи на такси.

Дом в Фэрфакс-каунти в конце тупика, за полгода здесь появилась живая изгородь из туи. Николь за полгода превратила участок в защищенную крепость, как у себя на службе.

Датчики на воротах и у гаража, фонари с реле на четырех углах, гравийная полоса шириной в ярд вдоль всей задней ограды, по нему тихо не пройдешь.

Окна темные, свет не горел. На кухонном столе, под солонкой, лежала записка: «У меня смена до полуночи, но, скорее всего, дольше. В духовке курица. Собак кормила в шесть».

Брут поднял голову из-под стола, посмотрел на меня и снова лег. Кассия подошла, ткнулась носом в ладонь и пошла за мной до самой лестницы.

Курицу я есть не стал. Выпил стакан молока прямо у открытого холодильника, при его желтом свете и постоял так с полминуты.

Наверху я заново собрал сумку. Две смены белья, свитер, шерстяные носки, бритвенный прибор.

Плащ решил не брать, на палубе от него толку нет, на судне выдадут штормовку. Портупею повесил на стул, револьвер убрал в тумбочку, к пропуску и билету.

Будильник поставил на четыре двадцать и завел ключом до упора.

Постель холодная, простыни пахли порошком. Окно я оставил открытым на ширину ладони, снаружи доносился непрерывный стрекот цикад, в Вирджинии такой стоит все лето до сентября.

Уснул я раньше, чем успел подумать про вертолет. Внизу дважды коротко звякнули цепочки на ошейниках собак и заскрипела третья ступенька снизу.

Николь тихо вошла в спальню не включая света. Постояла в дверях, потом села на край кровати и стала расстегивать туфли, придерживая их, чтобы не стукнули об пол.

— Половина четвертого, — сказал я в подушку.

— Задержали на пересменке. — Она сняла вторую туфлю. — Не вставай.

Кровать качнулась, когда она легла поверх покрывала, как есть, в форменной юбке и блузке и вытянулась вдоль меня.

— Дороти сказала, ты улетаешь.

— В шесть утра.

— Куда?

— В открытое море.

Николь помолчала.

— Надолго?

— Никто не знает.

Она приподнялась на локте. В темноте я различал только линию плеча и светлое пятно блузки.

— Значит, курицу ты не съел.

— Нет, просто попил молока.

— Так и знала.

Она наклонилась и медленно поцеловала меня, а потом опустила голову мне на плечо и затихла.

За окном пошел дождь, забарабанил по листьям, сначала редко, потом сильнее.

Будильник должен был зазвонить через сорок минут.

Будильник я выключил при первом же звонке.

Николь спала поверх покрывала, так и не переодевшись. Я укрыл ее пледом со спинки кресла, но она все равно проснулась. Она работает в таком месте где люди привыкли просыпаться от любого движения рядом.

— Иди, — сказала она, не открывая глаз. — Не топчись тут.

— Сварю тебе кофе.

— Не надо кофе. Иди.

Я наклонился, она нашла рукой мой затылок и притянула к себе. Коротко поцеловала в уголок рта и сразу отпустила.

— Итан.

— Да?

— Не играй с тросом. Делай, как скажет летчик и не думай, что знаешь как делать лучше.

— Хорошо.

— И не геройствуй на палубе. — Она наконец открыла глаза. — В море часто пропадают. Никто не заметит.

Внизу Кассия проводила меня до двери и села в проеме. Брут остался лежать.

На улице шел теплый дождь, без ветра. Я закинул сумку на заднее сиденье «Скаута», обошел машину, сел внутрь, завел и с полминуты сидел, глядя, как капли расходятся кругами в луже у ворот.

Потом поехал.

До авиабазы Эндрюс от нас двадцать восемь миль по кольцевой, в такой час сорок минут.

Шоссе пустое, только фуры с продуктами ехали в сторону города. На подъеме к мосту меня обогнала машина дорожной службы с мигающим желтым фонарем.