Я вышел из машины и пошел наперерез по эстакаде, поверху. Мазурек перепрыгнул через сложенный трос, поскользнулся на мокрых досках, взмахнул руками и удержался.

Я спрыгнул с эстакады, четыре фута вниз и сбил его плечом в поясницу.

Мы оба упали на настил. Он попробовал подняться на четвереньки, я прижал ему лопатки коленом и завел правую руку за спину. Наручники «Пирлесс» щелкнули дважды.

— Я ничего не сделал! Я шел мимо!

— Не двигайтесь.

Я поднял его за локоть и поставил на ноги. От куртки резко несло рыбой и бензином.

Дельгроссо подошел через минуту, вытирая ладони платком.

— Живой?

— А куда он денется?

Мы раскрыли сумку на капоте «Плимута», при свете фар, в присутствии Гвиди и полицейского фотографа. Внутри лежали пачки купюр, перетянутые аптечной резинкой, двадцатки и полусотни, по сотне купюр в пачке. Позже, в описи, вышло восемнадцать тысяч четыреста долларов.

Черную пленку на поддоне вскрыли ножом. Под ней стояли деревянные армейские ящики. Стедмен откинул скобы на верхнем, поднял крышку и посветил фонарем.

Карабины М1, промасленные, в бумаге. Он вынул один, повернул к свету ствольную коробку и присвистнул.

— Номер спилен. И вот тут еще, под краской, читается складская маркировка. Списанное армейское имущество. — Он опустил карабин обратно. — Все, это уже наше дело.

Небо над рекой светлело до цвета жести.

Дальше два часа заняло оформление бумаг. Фотограф отснял две пленки, общий план двора, грузовик, вскрытый поддон, каждый ящик отдельно с линейкой в кадре.

Стедмен и я считали стволы вслух, по одному, и вписывали в опись. Получилось тридцать восемь карабинов, четыре ящика патронов калибра.30, две коробки магазинов.

Деньги пересчитали дважды, при двух свидетелях и запечатали в конверт с подписями по клапану. Мазурека посадили в заднюю дверь одной машины, водителя в другую, двоих грузчиков в полицейский «Полара». Развезли по трем разным адресам, я поехал следом за первой.

К восьми я поднялся на восьмой этаж, выпил кофе из автомата в коридоре и сел писать черновик рапорта на «Ундервуде» в общей комнате. Дельгроссо распорядился держать паузу, пусть задержанный посидит, пусть поварится в своем котелке, три часа минимум.

Мазурека привезли в двадцать минут седьмого, до сорока минут десятого к нему никто не заходил.

В комнате на восьмом этаже имелись только стол, четыре стула, забранное решеткой окно во двор и лампа дневного света с постоянным дребезжанием в дросселе. На тумбе у стены магнитофон «Ампекс», кнопка записи не нажата.

В сорок минут десятого вошли Дельгроссо, молодой помощник федерального прокурора Фоли, в мятой рубашке, с папкой под мышкой и я. Дельгроссо сел напротив, Фоли сбоку, я остался стоять у двери.

Дельгроссо достал из нагрудного кармана карточку и зачитал права, без выражения, до последней строчки. Мазурек кивал после каждой фразы.

— Подпись вот здесь, что зачитано.

Он расписался. Пальцы подрагивали и подпись поехала за край графы.

— Где остальные? — спросил он.

— В других комнатах.

— В каких других?

— Эдди, — сказал Дельгроссо. — Давайте по порядку.

Он выложил на стол три фотографии восемь на десять. Мазурек с сумкой у крыла грузовика, Мазурек передает сумку Скалье, вскрытый ящик с карабинами при свете фар.

— Сумка. Восемнадцать тысяч четыреста. Ваши отпечатки на ручках и на трех пачках, снимали утром. В поддоне карабины со сбитыми номерами, тридцать восемь стволов. Вы стояли рядом при разгрузке, вас снимали от начала до конца.

Фоли раскрыл папку.

— Пункт восемнадцатый, параграф девятьсот двадцать два. Плюс перевозка через границу штата. И еще на десерт нарушение условий условного срока по делу семидесятого года. Если мы сложим все и передадим в суд как есть, разговор пойдет о сроке в пределах пятнадцати лет.

Мазурек сглотнул и посмотрел на дверь.

— А если не как есть?

— Тогда мне понадобится причина написать прокурору другую бумагу, — сказал Фоли. — Причину скажете вы.

Тишина держалась минуту. Лампа все также дребезжала.

— Я могу курить?

Гвиди подал через дверь пачку «Кэмела» и спички. Мазурек прикурил с третьей попытки.

— Я никто в конторе, — сказал он. — Ясно вам? Я ношу деньги и считаю грузы.

— Начнем с этого, — сказал Дельгроссо.

Я достал блокнот.

Он говорил час с четвертью. Про то, как в контору на Делавэр-авеню сходятся деньги с трех точек, с пирсов, с двух баров в Кенсингтоне и с профсоюзной кассы.

Про то, что Скалья считает и передает наверх, то есть Расти Бирну, а над ним находится Микки Дойл, а уже он ходит к Такеру напрямую. Летом семьдесят второго на складе появились армейские ящики и людей стали набирать иначе.

Раньше брали местных, теперь берут приезжих, у всех служба за плечами, половина после Вьетнама. Между собой они говорят мало.

Потом он замолчал и стряхнул пепел мимо блюдца.

— Дальше вам лучше не знать.

— Это как раз то, что нас интересует больше всего, — сказал Дельгроссо.

Мазурек посмотрел на сигарету.

— Есть человек. К нам приезжает редко. Раза три при мне был. Про него в конторе вслух не говорят, только если ляпнут и сразу заткнутся.

— Имя.

— Я не знаю. Клянусь. Его называют по букве. Д.

Я перестал писать.

— Просто буква?

— Просто буква. «Приедет Д», «Д сказал». Один раз Бонни при мне ляпнул, что до его приезда надо все прибрать, а потом сам себе рот заткнул ладонью.

— Опишите его.

Мазурек затянулся.

— Рост под шесть футов. Худой, жилистый. Лет под пятьдесят, седой, стрижка короткая, на висках сбрито. Одевается серо, пиджак, галстук, ботинки чистые. У нас на складе через пять минут все в мазуте, а у него ботинки чистые. Не пьет. От кофе и то отказывается. Спиной к двери не садится ни разу, я специально смотрел.

— Как он говорит?

— Тихо. И медленно. Не орет, не грозит. Приезжает и раскладывает бумагу на столе, от руки чертит, с линейкой. И расписывает, вот сюда во столько-то, вот отсюда во столько-то, ход занимает девять минут, значит выходим на четыре минуты раньше. По минутам все. Часы перед выходом сверяет со всеми в комнате, у кого две минуты вперед, заставляет переставить.

Фоли поднял голову от папки.

— И потом?

— А потом требует отчет. — Мазурек коротко и невесело усмехнулся. — Понимаете? Не «как прошло, ребята», а отчет. Кто где стоял, во сколько ушел, сколько минут занял отход. Бонни ему один раз сказал, мол, все нормально прошло, чего вы. А он посмотрел и сказал, нормально это не сведения.

— Он из военных, — сказал Дельгроссо.

— Так его между собой и зовут. Не при нем, конечно. — Мазурек погасил окурок в блюдце. — Мужики говорят, он не от Такера. Такер ему платит, но приказы идут не от Такера. Кто над ним не знаю. И знать не хочу.

Дельгроссо кивнул Фоли. Тот закрыл папку.

— Сделаем перерыв. Через час запишем все на бумагу под протокол, форма триста два, вы прочитаете и подпишете каждую страницу.

В коридоре Дельгроссо остановился у окна и закурил.

— Полдюжины таких мы за месяц наберем, — сказал он. — Уличная мелочь. Ни один из них Такера в суде не потянет.

Я стоял рядом и смотрел вниз, на Арч-стрит, где поливальная машина медленно шла вдоль тротуара и оставляла за собой темную полосу асфальта.

Мазурека увезли в федеральный изолятор на Арч-стрит вечером того же дня. Протокол по форме триста два вышел на девять страниц, он подписал каждую внизу справа. Фоли пообещал ему написать прокурору к концу недели.

Следующие пять суток мы просто следили за Такером.

Дельгроссо решил не трогать склад и контору, пусть считают, что мы взяли уличную мелочь и на том остановились. Наружку он сократил на две машины, специально, чтобы у них появилось ощущение, будто интерес пропал.

Я в эти дни сидел на посту «Альфа» больше, чем в офисе. Окно выходило точно на угол Делавэр-авеню и Бейнбридж-стрит, оттуда просматривался фасад конторы вместе с куском тротуара в обе стороны, ярдов на восемьдесят вправо и сто двадцать влево.