Там, за оградой, уже лежали четверо. Я лег пятым, с левого края и подтянул рацию к себе.

Часы показывали пять часов двенадцать минут. Через полторы минуты первая пуля попала в кладку в четырех футах справа от меня.

Я лежал за ней с биноклем, на мокрой от росы траве соседнего участка и сначала не понял, что произошло. Просто по кладке коротко щелкнуло, в лицо ударило пылью от известкового раствора.

Звука выстрела в ту секунду я не слышал вовсе. Он донесся на полсекунды позже, откуда-то сверху и слева, прозвучал негромко, будто кто-то хлопнул доской по асфальту.

— Пригнитесь! — крикнул Стедмен слева от меня. — Всем пригнуться!

Стреляли из левого окна второго этажа. Штору с него сняли еще вчера днем, теперь оттуда шел стабильный и экономный огонь одиночными. Два выстрела, пауза в пять-шесть секунд, затем снова два выстрела.

Вспышек с улицы никто не видел. Стрелок работал из глубины комнаты, футах в десяти от проема. Он стоял в темноте, с такой позиции ни ствола, ни человека снаружи не разглядеть, а для него в светлом окне все видно как в рамке.

Кучера с чердака дома напротив ответил тремя выстрелами.

Пули угодили в сланец левее окна, от стены брызнула серая крошка.

— Не по стене! — крикнул он вниз кому-то из своих. — В стену не бейте, бесполезно!

За оградой напротив, за машиной Гвиди, кто-то громко выругался и сел на асфальт.

— Мне задело руку! — Голос был молодой и ясный. — Мне попали в руку!

— Тащите его назад, за колесо!

Слева от меня, в двенадцати ярдах, агент Стедмена по фамилии Данн стоял на колене за каменным столбом ворот. Пуля ударила в угол столба, осколок камня рассек ему щеку от скулы до подбородка.

Он сел, зажал лицо ладонью, между пальцами сразу потекла кровь.

— Медика! — заорал Стедмен.

Я лежал неподвижно.

Стрелять из служебного револьвера на расстоянии в восемьдесят ярдов по темному окну не имело смысла. А картечь на такой дистанции не долетит и на треть.

Вместо этого я смотрел на часы и считал. За первые три минуты я насчитал двадцать два выстрела.

К концу третьей минуты стало ясно, что стрелков трое. Всего трое.

Первый стрелял из левого окна на втором этаже. Быстрый хлопок, ровный темп, через каждые пять-шесть секунд. Судя по звуку это винтовочные патроны, скорее всего, винтовка из тех самых чехлов, которые заносили в дом вчера утром.

Другой стрелок работал с первого этажа, из окна правее двери. Звук глуше и ниже, намного реже, раз в пятнадцать-двадцать секунд, явно наугад, по улице.

И последний стрелял из-за угла дома, со стороны гаража. Из дробовика.

Он бухнул четыре раза за все время, ни разу никуда не попал. С шестидесяти ярдов дробовик не достанет, стреляющий это знал.

Я опустил бинокль и посмотрел на дом. Все три окна на фасаде.

Ни одного выстрела сбоку или из окон второго этажа справа, откуда простреливался весь подъезд и половина улицы. И еще ни одного из мансарды, откуда просматривается вообще все.

Стедмен подполз ко мне вдоль ограды.

— Митчелл, что вы там разглядываете?

— Их трое, — ответил я.

— Кросс насчитал девять.

— В доме девять, а стреляют трое. — Я показал биноклем. — И смотрите, как стреляют. Двадцать пуль за пару минут и ни одного попадания в человека. Данну разбило щеку камнем, полицейскому рикошетом от машины. Прямых попаданий нет.

— Так это же хорошо.

— Это очень плохо, — возразил я. — Стедмен, человек из левого окна стреляет из глубины комнаты, вспышки не видны. Он нарочно мажет.

Стедмен посмотрел на меня и перевел взгляд на дом.

— Зачем это?

— Чтобы мы лежали здесь.

С фасада прозвучало еще два выстрела. Я перевернулся на спину, вытащил рацию из-под себя и вдавил тангенту.

— Данахер это Митчелл. Как у вас там ситуация?

Ответ раздался не сразу.

— Все тихо, — наконец донеслось из рации.

— Что вы видите?

— Ничего не вижу, — ответил Данахер. — Задний двор пустой. Свет в доме не горит с этой стороны.

Я лежал на спине и смотрел в сереющее небо между платанами.

Задний двор пустой. Фасад темный. А спереди трое человек все это время стреляют без перерыва.

— Данахер, — сказал я. — Всем вниз, на склон. Немедленно. Они уходят через парк.

Рация захрипела.

— Повторите.

— Они уходят через…

В этот момент из-за деревьев, из оврага, в четырехстах ярдах ниже нас, донесся шум.

Сначала одиночный выстрел. Потом сразу три подряд. Затем длинная, рваная, беспорядочная стрельба, в которой уже ничего нельзя было разобрать.

Стедмен приподнялся на локте.

— Господи, — сказал он.

Я уже полз назад, к калитке. Когда оказался вне зоны огня, побежал через дворы не разбирая дороги.

Перелез две изгороди, разбил чью-то парниковую раму коленом, прошел насквозь через розарий и вышел на край склона в пятидесяти ярдах правее того места, где стоял Данахер.

Дальше начинался Уиссахикон.

Парк Уиссахикон это не парк в обычном смысле. Это ущелье в семьсот акров, прорезанное ручьем, с крутыми склонами, заросшими старым буком и тюльпановым деревом.

Днем тут гуляют с колясками. В четверть шестого утра в августе тут кромешная темнота, такая бывает в лесу за час до рассвета. Верхушки деревьев уже видны на фоне неба, а внизу, между стволами, не видно вообще ничего.

Склон уходил вниз на добрых полтораста футов, под углом градусов в тридцать, был покрыт мокрой глиной и палой листвой.

Стрельба шла оттуда, снизу и левее.

Я пошел вниз боком, упираясь каблуками, придерживаясь за молодые стволы, с «Ремингтоном» в правой руке.

Через двадцать ярдов я понял, что происходит.

Стреляли с двух сторон.

Снизу, от ручья, короткими выстрелами, вверх по склону. Сверху, с тропы, вниз. Между этими двумя направлениями на склоне мелькали фигуры людей, в темноте не различить было, чьи.

— Данахер! — крикнул я. — Кто снизу?

— Не знаю! — донеслось откуда-то слева. — Внизу Проктор и Хайнс, они на нижней тропе!

— Тогда прекратите стрелять вниз!

— Они не слышат!

Я сполз еще ярдов на тридцать и лег за поваленным буком.

Отсюда стало кое-что видно.

Ниже, футах в шестидесяти, склон сходился в узкое горло, обе стороны падали к ручью, между ними оставался проход шириной ярдов в десять, по камням и мелкой воде.

По нему пытались пройти шестеро человек. Двое впереди налегке, без оружия, быстро и вниз по воде.

Четверо сзади прикрывали их, как положено. Стреляли вверх по склону, другие перебегали, потом менялись. Никакой паники или кучного бега.

Так уходит группа, которую этому учили.

Сверху по ним били с тропы. Кто-то из людей Данахера опустошил в темноту весь барабан, я слышал, как пули свистят в листве.

Снизу, с левой стороны горлышка, поднялся человек. Из-за камня в двадцати пяти ярдах от уходящих, я разглядел светлое пятно рубашки и ремень с кобурой.

Это наш человек. Он вскинул револьвер и крикнул что-то, слов я не разобрал.

Он стоял в полный рост, между двух склонов, на фоне воды ручья его силуэт виднелся очень четко.

Двое прикрывающих одновременно развернулись к нему.

Я выстрелил первым.

Дистанция была ярдов тридцать пять, для картечи многовато, кучность на такой дальности расходится футов на пять. Половина заряда ушла в кусты. Но другая половина попала в цель.

Ближний из двоих стрелков упал сразу в воду, его понесло на два фута вниз по течению, пока он не зацепился о камень.

Второй развернулся на выстрел и трижды выстрелил в мою сторону. Пули пролетели выше, задели бук, в лицо мне полетела кора.

Я передернул цевье и выстрелил еще раз, уже не целясь толком, просто в нужном направлении и сполз с поваленного ствола вбок.

Человек внизу, в светлой рубашке, наконец упал за камень.

Я скатился к нему по склону последние двадцать ярдов на спине, тормозя каблуками, и оказался в воде по щиколотку.

Это был Хайнс, двадцати шести лет от роду, из филадельфийского отделения, полгода после академии.