Такие вешают в холлах чтобы гости поправляли галстук, глядя в него. В нижнем углу зеркала отражался кусок площадки.

Я увидел в отражении мужчину, стоящего на одном колене за балюстрадой, боком ко мне и перезаряжающего карабин.

Я поднял «Ремингтон», взял прицел выше уровня перил, туда, где по отражению должна быть его грудь и выстрелил.

Картечь пробила балясины.

Стрелок опрокинулся назад и упал на площадку, а его карабин съехал по ступеням вниз, к нашим ногам и остановился на третьей снизу ступеньке.

Наверху стало тихо.

Кучера сидел на полу в холле, привалившись к стене и держался за правое плечо. Рукав его рубашки потемнел от крови.

— Задело, — процедил он. — Кость, кажется, цела. Проверьте площадку.

Двое его людей пошли наверх.

Человек на площадке уже не дышал. Лет тридцати пяти, в рубашке навыпуск, босиком. Он снял обувь, чтобы бесшумно ходить по дому.

Агент из группы Кучеры, которого упал с лестницы, был жив. Пуля прошла через бронежилет и застряла в нем, сломав два ребра. Его вынесли во двор, он всю дорогу ругался, что попал в такую простую ловушку.

Второй этаж прошли за шесть минут. Все комнаты пустые.

В угловой спальне слева, откуда стреляли на улицу, на полу лежали двадцать девять стреляных гильз, аккуратно собранных в кучку у стены. Кто-то, стреляя, подбирал их и складывал вместе.

Третий этаж и мансарда пустые.

В семь двадцать один из людей Кучеры спустился и сказал мне на площадке:

— Первый этаж. Дальняя дверь справа от коридора. Заперта изнутри, но там кто-то есть, я слышал.

Дверь оказалась дубовая, с медной ручкой. Мы встали по обе стороны от нее.

— Федеральное бюро расследований! — громко сказал я. — Откройте дверь и отойдите к дальней стене.

Изнутри сразу раздался спокойный голос, без всякого напряжения:

— Открыто.

Я посмотрел на человека напротив. Тот кивнул.

Я нажал ручку и толкнул дверь стволом вперед.

Это оказался кабинет. Комната футов двадцать на восемнадцать, с окном на боковую сторону дома, закрытым тяжелой шторой.

Книжные шкафы вдоль двух стен не для чтения, а для вида, такие покупают вместе с домом.

Еще ковер. Письменный стол из мореного дуба стоящий торцом к окну. На нем зажженная настольная лампа с зеленым абажуром.

За столом, в кресле, спиной к окну, сидел Фрэнк Такер.

Пожилой, крупный и грузный, в белой рубашке с закатанными рукавами и в подтяжках. Пиджак висел на спинке кресла. Лицо серое, небритое, под глазами набрякли тяжелые мешки.

Перед ним на столе лежала пепельница с потушенной сигарой, стоял стакан с водой и лежал револьвер «Кольт Питон». Барабан откинут, патроны выложены рядом столбиком, ровно шесть штук.

Руки он держал на столе ладонями вниз, по обе стороны от револьвера. Справа стоял телефон, трубка лежала на рычаге.

Он посмотрел на меня и на дробовик в моих руках.

— Что же вы так долго? — спросил он.

Я опустил ствол на пол и остался стоять в дверях.

Человек Кучеры тихо пробрался следом, обошел стол справа, забрал «Питон» вместе с патронами и отступил к книжному шкафу.

Такер за все это время не шевельнулся. Он так и смотрел на меня.

— Фрэнсис Такер?

— К вашим услугам.

— У меня ордер на ваш арест.

— Я знаю. — Он чуть шевельнул пальцами на столешнице. — Со мной по телефону разговаривал ваш начальник в пять утра. Тот самый с итальянской фамилией.

— Дельгроссо.

— Ага он самый, — повторил Такер. — Он уже подкатывал ко мне в шестьдесят восьмом. Тогда у него ничего не вышло.

— Встаньте, пожалуйста.

Он тяжело встал, оттолкнувшись руками от подлокотников. Он оказался шести футов с небольшим роста, в комнате он занял много места.

— Руки за спину.

Он сам завел руки. Я застегнул наручники, он не сказал ни слова, только выдохнул через нос, когда железо браслета коснулось запястья.

Я зачитал ему права до последней строки. Он выслушал, глядя мимо меня, на дверной косяк.

— Понял, — сказал он.

И потом, без всякого перехода, спросил тем же спокойным голосом:

— Сколько моих вы положили?

— Что?

— Сколько моих людей? — Он посмотрел на меня. — Погибли?

Я подумал, стоит ли отвечать и решил, что стоит.

— На причале один. В овраге двое. Здесь, на лестнице еще один.

— А ваших сколько?

— Один тяжело ранен. Двое легко.

Такер медленно кивнул.

— Он выживет?

— Не знаю.

Он опустил глаза на стол, поглядел на пепельницу с потушенной сигарой.

— Я никого не отправлял в этот овраг, — сказал он. — Они сами пошли.

— Вы отправили своих людей стрелять с фасада, отвлекать нас.

— Это да, — сказал он. — Было такое.

Он сказал это так же спокойно, как будто распорядился насчет угля на зиму. Я обвел глазами кабинет.

Штора на окне задернута плотно, по низу подоткнута под подоконник, он занавешивал ее не торопясь. Стакан с водой на столе, вода в нем почти полная.

Пепельница вычищена, кроме одной сигары. На углу стола фотография в рамке, женщина и двое подростков, снятая на пляже.

— Вы просидели тут всю ночь, — сказал я. — И не стреляли.

— В кого мне стрелять? — спросил Такер. — В вас? Я тридцать один год в этом бизнесе и ни разу ни в кого не выстрелил. Не потому, что добрый. Потому, что за это дают срок, а за все другие шалости не всегда.

— Оружие лежало разряженным.

— Ну да, — согласился он. — Я его выложил в половине шестого, когда понял, что жену благополучно вывезли и она уже за Мэйн-Лайн.

Он посмотрел на фотографию на углу стола.

— Знаете, что я делал ночью?

— Жгли бумагу.

— До двух часов занимался этим, — сказал он. — А потом перестал.

— Почему?

— Потому что понял, что не успею. — Он повел плечом, насколько позволили наручники. — Там три коробки. Я жег полтора часа и сжег меньше одной. Понял, что можно сидеть до утра и жечь, а можно посидеть спокойно.

Он помолчал.

— Дельгроссо мне сказал по телефону, что вы взяли тысячу стволов и само судно. — Он поднял на меня глаза. — Это правда?

— Тысяча девяносто одна единица. Плюс патроны.

Такер очень медленно выдохнул.

— Все, — сказал он. — Ну вот и все.

Я услышал в его голосе то единственное, что за весь разговор походило на чувство. Не страх и не злость.

Облегчение.

— Мистер Такер, — сказал я. — Вы понимаете, что вам предъявят?

— Понимаю лучше вас. — Он усмехнулся одной стороной рта. — Я тридцать лет общаюсь с адвокатами. Мне предъявят федеральное оружие, сговор, нападение на федеральных служащих и еще шесть или семь пунктов, из которых половина не выдержит суда. И я получу столько, что выйду уже глубоким стариком.

— И вас это устраивает?

Он посмотрел на меня очень внимательно, я вдруг понял, что ему интересно, кто я такой и откуда взялся.

— Мне пятьдесят шесть лет, — сказал он. — Я родился на Шиппен-стрит, в трех кварталах от реки. Мой отец разгружал суда, и его отец делал то же самое. В четырнадцать лет я носил ящики на четвертом причале, а в двадцать девятом году мы ели то, что падало с поддонов.

Он кивнул на окно, за которым лежал Честнат-Хилл с платанами и каменными оградами.

— Я в этом доме живу семь лет и все семь лет знал, что это все не мое. Такие дома нам не оставляют насовсем. Ими дают попользоваться.

Он опустил голову и посмотрел на свои ботинки.

— Я всю жизнь знал, чем это кончится, — сказал он. — Все, кого я знал в этом деле мальчишкой, погибли. Я протянул дольше всех, вот и вся разница. Тридцать один год это очень много, агент. Я не жалуюсь.

— Тогда объясните мне одну вещь, — сказал я.

— Какую?

— Вам давал инструкции некий человек. Мы его взяли. Что вы можете сказать про него?

Такер молчал. Затем посмотрел в сторону.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю.

— Вы работали с ним два года.

— Я с ним не работал, — сказал Такер. — Я его слушал.