Наверху, на восьмом этаже, мне оставалось подписать бумаги. Такер взят, Синдикат разгромлен, пока что можно взять паузу и поехать в Вашингтон.

Командировочный лист с отметками о прибытии и убытии, ваучер на гостиницу, расписка за служебный автомобиль, отчет по расходам с приколотыми скрепкой чеками из закусочной напротив. Секретарь в приемной проштамповала каждый лист и разложила по трем разным папкам, объяснив, что одна для Вашингтона, вторая в местную бухгалтерию, а третья остается здесь.

Дельгроссо вышел из кабинета в рубашке, с сигаретой в углу рта. Пожал руку, не вынимая сигареты.

— Первые протоколы допросов уйдут к вам через неделю, — сообщил он. — Копии по Дьюитту отдельным пакетом, заказной почтой, на имя Томпсона. Не на ваше.

— Хорошо.

— И вот еще что. — Он перекатил сигарету в другой уголок. — Если из Вашингтона придет запрос на материалы по Такеру, пусть отправляют официально, с номером дела. Я на телефонные просьбы больше не отвечаю. Ни вам, ни кому другому.

Я внимательно посмотрел на него, отметив, как он изменился после ареста Такера. Он кивнул и ушел обратно, оставив дверь приоткрытой.

Гостиница стояла в четырех кварталах, на Честнат-стрит. Старинное здание с медленным лифтом и решеткой на дверце шахты.

Я поднялся в номер и собрал вещи. Две рубашки, бритвенный прибор, папку с записями.

Внизу портье пересчитал время сколько я прожил тут, междугородный звонок и завтраки. Я расплатился, забрал квитанцию для отчета и оставил ключ с тяжелым латунным брелоком на стойке.

На улице стояла филадельфийская духота от которой рубашка приклеивается к спине через три шага. Асфальт отдавал тепло, накопленное с утра.

Швейцар дунул в свисток, желтая машина подъехала от угла, шофер вылез и открыл багажник.

— Вокзал Тридцатой улицы, — сказал я.

Мы поехали по Маркет-стрит на запад, мимо витрин с распродаже и людей у автобусной остановки, стоящих в тени козырька. В машине работало радио, передали сводку о движении транспорта, потом рекламу автосалона в Джерси и послышалась песня. Мы миновали мост через Скулкилл, справа выросли колонны вокзала.

Я решил поехать на скоростном поезде, а не на самолете, чтобы не торопясь обдумать дальнейшие действия в дороге. Такси высадило меня на Маркет-стрит, у широкой лестницы под колоннадой.

Вокзал Тридцатой улицы построен так, что человек внутри кажется меньше. Главный зал длиной с городской квартал, потолок в семь этажей высотой, кессоны с позолотой.

По обеим сторонам колонны из красноватого травертина в человеческий обхват. Свет идет сверху, через огромные окна в торцах, полосами ложится на каменный пол. Днем в этих полосах видна пыль.

В середине зала на постаменте стоял бронзовый ангел, поднимающий из огня тело солдата, памятник железнодорожникам, погибшим на войне. Под ним пусто, люди обходили это место стороной.

Билетные кассы расположены вдоль южной стены, за деревянными стойками с латунными решетками. Очередь двигалась медленно.

Впереди стоял человек в соломенной шляпе с чемоданом на колесиках и долго объяснял кассиру, почему хочет ехать через Гаррисберг.

— Вашингтон, «Метролайнер», ближайший, — сказал я, когда подошел мой черед. — Первый класс.

Кассир посмотрел в расписание, пробил билет на машинке и обвел карандашом время.

— Отправление в двенадцать сорок, пятый путь. Прибытие в Юнион-Стейшн в четырнадцать сорок пять. — Он подвинул билет и сдачу под решетку. — Клубный вагон в голове состава. Идите к головной части платформы, там короче.

Табло над проходом к путям щелкнуло, буквы на нем посыпались сверху вниз. Весь ряд сразу, с сухим стрекотом, как стая птиц, разом сменившая направление. Люди подняли головы, посмотрели без интереса и снова опустили.

Я взял в киоске у лестницы «Инкуайрер» за десять центов и пачку сигарет для попутчиков. Сам я не курю, а угостить в дороге иногда полезнее любого удостоверения.

Вниз, на платформу, вела лестница с чугунными перилами. Внизу другой воздух, тут тянуло сквозняком, озоном от контактного провода, горячим маслом и мокрым бетоном. Над головой гудели провода.

Состав уже стоял на путях. Вагоны из нержавеющей стали с ребристыми бортами, окна узкие и высокие, на боку красная с синим стрела «Амтрака».

Никакого тепловоза «Метролайнер» едет на электричестве и тянет сам себя, моторы стоят под полом каждого вагона. Над крышей поднимались пантографы к проводам.

Проводник в форменной куртке и фуражке проверил билет у подножки и отступил в сторону.

— Клубный вагон, сэр. Ваше место в конце, по правому борту.

Кресла в клубном вагоне шли по два с одной стороны прохода и по одному с другой. Широкие, поворотные на ножке, обитые тканью цвета вареной моркови.

Стюард в белой куртке катил тележку с кофейником. В дальнем конце вагона отгорожена глухая переборка с несколькими дверями, там отдельные помещения на два-три места, где ездят те, кому надо поговорить без свидетелей.

Мое место с окном оказалось за третьей дверью от торца. Салон на двоих, два кресла напротив друг друга, откидной столик, лампа под колпаком на стенке, вешалка с плечиками, зеркало.

Я снял пальто, повесил на вешалку, сел лицом по ходу и развернул газету.

На первой полосе статья про Белый дом и пленки. Судья требовал предоставить сведения, юристы президента возражали, ссылаясь на привилегию исполнительной власти. Комитет Эрвина ушел на летний перерыв, но передачи с заседаний до сих пор пересказывали в прессе.

На третьей полосе, внизу, под материалом об арестах в филадельфийских доках, я увидел свою фотографию. Мужчина в костюме на ступенях федерального здания, лицо в три четверти, снято через головы. Снимок полугодовой давности, я на нем еще с той короткой стрижкой, с какой ходил в Вашингтоне.

Я сложил газету по сгибу и убрал под локоть.

Состав тронулся без толчка. Гул под полом поднялся с низкого на высокий звук, платформа ушла назад.

Я увидел опоры, потом мост через Скулкилл, вода внизу тускло-коричневая, на берегу штабеля труб и ржавые краны.

Через несколько минут город кончился. Пошли задние дворы, ряды одинаковых кирпичных домов в две ступеньки, склады, заболоченные низины Южного Джерси по левому борту и нефтеперегонные вышки на горизонте.

На стыках вагон шел ровно, только слегка покачивался на кривизне. Пейзаж за окном перестал двигаться отдельными предметами и превратился в полосу.

Стюард прошел по вагону с тележкой, постучал и спросил, чего я желаю. Я взял кофе. Он налил в белую чашку с эмблемой на боку, поставил на столик картонную подставку и ушел, придерживая тележку на ходу.

Уилмингтон проскочили с остановкой на три минуты. Вошли двое пассажиров, встали в тамбуре и прошли дальше в обычные вагоны.

После Уилмингтона проводник прошел по коридору мимо моей двери в первый раз.

Я заметил это боковым зрением. Он шел быстро, не так, как проводники ходят по вагону, без остановок, не глядя на билеты, засунутые за держатели над креслами. Дошел до тамбура, постоял там и вернулся.

Через несколько минут прошел снова. Остановился в двух шагах от моей двери, у соседней.

Стукнул костяшкой, коротко, потом еще раз, погромче. Подождал. Наклонился к щели.

Быстро ушел вперед, в сторону головы состава.

Мимо окна пролетел товарный состав на встречном пути, раздался грохот, мелькнули полосы вагонов, настала мгновенная темнота и снова свет.

Проводник вернулся третьим заходом, уже с другим служащим, постарше, с планшетом под мышкой. Они стояли у соседней двери и разговаривали вполголоса.

Через переборку слышались только интонации, короткие фразы и вопросительные окончания. Старший что-то отметил на планшете карандашом и оба ушли. Я задвинул дверь решив отдохнуть, чтобы меня не отвлекали.

За окном пошли пригороды Балтимора, кирпичные заводские корпуса с выбитыми стеклами и заросшие тупики с брошенными платформами.

В дверь моего купе постучали, когда состав уже вытягивался из Балтимора после остановки.